Кудлатые облака, скрыв солнце и небо, плыли почти над самой землей, скупо поливая землю мелкой-мелкой водяной взвесью, дыхание то и дело сбивавшей; оно вроде и полной грудью вдыхаешь, а все равно что пустоту какую-то. И не надышаться, хоть бы ты и ртом это нечто хватаешь. А еще от бега этого пот пробил, да так, что никакой парилке не выжать. Тело под одежками монастырскими быстро покрылось склизким потом, а через какое-то время и рубаха, и исподнее, и штаны, и ряса, напитавшись резко пахнущей массой, потяжелели и, уменьшившись в размерах, принялись буквально сдавливать. И счет времени быстро потеряли; оно если бы хоть изредка солнце показывалось, так хоть как-то понять можно было, что на дворе: утро, день, вечер. А так…
– Стой, Милован, – почувствовав, как сердце начало бешено рваться из груди, прохрипел Булыцкий. – Дай роздыху. Не могу больше, – взмолился он. – Далеко еще?
– Да порядочно, – просипел в ответ тот.
– К утру-то хоть успеем?
– А сдюжишь ночь-то всю шагать?
Вместо ответа Булыцкий пожал плечами. Мол, и так чуть живой, а ты про ночь спрашиваешь.
– С дороги давай свернем. Вон, – тяжко осмотревшись по сторонам, Милован кивнул в сторону небольшой рощицы.
– Давай, – прохрипел в ответ пенсионер.
Доковыляв до укромного места, Булыцкий без сил распластался на влажной, еще не совсем пожухшей траве, буквально обняв руками землю.
– Ты что, Никола! А ну, поднимись! Совсем умом тронулся, что ли?! А как застудишься, а?! Как сляжешь тут прямо?! Что князю говорить? Как в глаза ему смотреть?!
– Отстань ты! – дернулся пенсионер, стряхивая руку товарища. – Прилип, что репей! – Впрочем, и поднялся сразу же. Хоть и взопрел и вымотался, а все равно понял: прав сопровождающий его.
– К дереву прислонись, – подковылял Милован к одному из перекошенных стволов и, обхватив его, как бабу, едва ли не повис. Булыцкий последовал его примеру. Выбрав подходящий ствол, без сил повалился на него, щекой прижавшись к прохладной шероховатой коре, буквально каждой клеточкой ощущая прохладу молодого деревца. Закрыв глаза, он, расслабившись, погрузился в сладкую дремоту.
– Передохнул? – первое, что он услышал, придя в себя.
– А? – с трудом подчиняя себе затекшее тело, Булыцкий огляделся по сторонам. – Долго здесь?
– А мне почем знать? – пожал плечами его товарищ. – Было бы солнце, так и сказал бы… Деды учили, – перевел он разговор в другую тему, – что дерева – они, как живые. Все не хуже нас чуют да разумеют. Оно как: если усталость или страх одолели, так лучше водой студеной или дереву отдать.
– Не зря, наверное, говорили, – прислушиваясь к собственным ощущениям, кивнул Николай Сергеевич. Затем, молча сев рядом с другом, открыл котомку с припасами, выудил рыбину, что получил от купцов. – Будешь? – Милован отрицательно помотал головой.
– Язык раскорябал, пока сухари грыз, – пояснил он. – Ты бы, Никола, тож пока не стал. Пить захочешь, а воды, – он встряхнул походной баклагой[62], – кот наплакал. Допьем, и намаемся по новой искать. На вон лучше, – бородач протянул горсть лесных орехов.
– Спасибо, – кивнул в ответ Булыцкий. – Сейчас, – оглядевшись по сторонам, он отыскал укромное местечко, – погоди. Сходить надо. – Лихой лишь кивнул.
Едва только нырнув в кустарник, пенсионер с воплями выскочил наружу.
– Чего там? – не на шутку всполошился Милован. – Ох и окаянные!
С топором ворвавшись в тот самый кустарник, буквально осел дружинник. Прямо там, кое-как прикрытые наспех нарубленными ветками, лежали три человека. Славяне. Молодые да вихрастые. С жиденькими еще бородками. Одетые в добротные зипуны да обутые в ладные сапожки, они не производили впечатления ни замордованных лихих, ни загрубевших ратников, ни тем более, татар. Ну, разве что наспех брошены были, кое-как укрытые от зверья. Так, словно бы кто-то рассчитывал вскоре оказаться здесь, чтобы забрать парней и похоронить как положено.
Бегло оглядев покойных, Николай Сергеевич с сожалением понял, что, пожалуй, придется осматривать их более тщательно; похоже было, что как минимум один – из тех, что атаковали купцов. Двое – с рассаженными черепами, один с замотанной тряпками грудиной.
– Ах, вы, проклятые! – остановившись и стянув с косматой головы шапку, перекрестился бородач.
Рядом, вытирая рукавом рот, появился Булыцкий.
– Пойдем отсюда, Никола, – позвал лихой, однако тот, мотнув головой, принялся решительно разбрасывать ветки и камни. – Эй, ты чего?!
– Помоги! – не тратя времени на объяснения, прикрикнул на товарища преподаватель.
– Нет! И не проси даже!!! Умом тронулся, что ли; усопших тревожить! Ты, Никола, сам греха на душу не бери и меня в грех не вводи. – Милован схватил товарища за плечо и попытался оттащить его подальше от мертвецов.
– Не замай! – резко вырвавшись, оскалился тот. – Тебе если знать не нужно, так хоть мне не мешай.
– Чего?
– Если наши, так хоть знать будем, куда пошли. Может, и не в Москву! Может, и сами зазря, головы сломив, бежим. А как те самые, что караван сгубили, так еще пуще бежать надо! Так что хоть сдохни, а до князя первым достучись!
