– Стены вокруг Кремля Белокаменного от матери-земли отрывают, – словно бы прочитав мысли товарища, прогудел Милован. – Оно хоть и зовется так, а все одно – укрытия все больше деревянные. А тут тебе – и людина, и мастеровые. И нищета князю в помощь, – задумчиво добавил он. – Мужики вон за харч рук не покладая с зари до ночки во славу Божию дела, князю угодные, вершат. Так, даст Бог, к следующей зиме управятся. Нет на Руси стен каменных. Тверской князь все больше на убранство церковное тратился; ему все надел его центром земель всех виделся. Одни двери о железе во что обошлись да полы мраморные?! А толку с них, коли стены деревянные-то? – закашлялся он вновь.
– Князь всех на строительство бросил? – превозмогая головную боль, переспросил преподаватель.
– А то, – с готовностью отвечал бородач. – Дмитрий Иванович, он зело как умен. Как мужики при заботах, да хоть бы и в нищете, так и про дела лихие мыслить некогда. Скоро нижегородские подойдут, так их – на расчистку леса. Ртов вон сколько поприбавилось-то; мать-земля не прокормит; новые нужны земли-то. Хотя сами-то и дали маху, – чуть подумав, продолжил он. – Тогда не подумали, да и землянок даже не подготовили; вот их по слякоти да по сырости и ладили. Народу перемерло – пропасть! А еще сколько мается. Сейчас вон спохватились; теперь для нижегородских заранее места ладят; хоть какое, но жилье. Зиму бы протянуть, а там все легче пойдет!
Булыцкий не ответил ничего, да только в очередной раз подивился прозорливости да мудрости московского князя, разом ошибку понявшего свою, да теперь, хоть и с опозданием, но и за эти проблемы взявшегося. А взявшись, избежав целого вороха проблем.
Впрочем, было видно, что не только этим поддерживался порядок. Нет, нет, но напарывался он взглядом на несчастных, висящих на перекладинах. Конечности таковых, неестественно-безвольно, плетьми свисали вниз, лица – перекошены гримасами боли и ужаса, живот, руки и ноги – залиты кровью[64]. Тела, лишенные хоть какой-то одежды, кроме грубых тряпок, скрывавших срамные места, уже облепили птицы, жадно расклевывавшие внутренности. Случалось и так, что приговоренные были еще живы, и тогда Булыцкий, не выдерживая, затыкал уши руками и, уткнувшись взглядом в землю, тупо брел вперед; лишь бы не видеть и не слышать хрипов и стенаний обреченных.
– Гляди, Никола, портки твои пригодились, – Милован как-то окликнул товарища.
– Чего? – Пораженный увиденным, подняв глаза, Булыцкий обалдело замер. То, что он принял за тряпки было пусть убогими, но копиями его боксерок, а то, что за грубую материю – настоящим орудием пытки, сплетенным из грубой материи с тщательно вплетенными в нее колючками и шипами так, что при надевании, а тем паче при фиксации тела приговоренного на перекладинах, те нещадно рвали плоть жертвы. – Тьфу ты! – сплюнув, перекрестился тот.
– То – для вороватых, – спокойно пояснил тот. – А еще, – княжьи есть да боярские. Те – загляденье, – как показалось Николаю Сергеевичу, даже с завистью в голосе, говорил бородач.
– Тьфу ты, – повторил Николай Сергеевич, вдруг разом потеряв силы, тяжко повалился на землю.
– Ты чего, Никола?! – бросился на помощь верный Милован. – Никола! Никола! – потряс он товарища за плечо. – Ох, бедолага, – сообразив в чем причина, закашлялся бородач. – Аж жаром полыхаешь; не дай Бог до беды довести! Идти-то – малость самую осталось, а тут – на тебе. – Стащив с пояса баклажку с остатками ивового настоя, тот приложил ее к иссушенным губам Николая Сергеевича. Едва только почувствовав влагу, тот жадно приложился в горлышку, одним махом допивая остатки терпкого напитка. – Вот и ладно, – засуетился Милован. Вот и хорошо. Сейчас, Никола. Потерпи. Еще чуть-чуть. В хате оставлю тебя, да сам в Москву за подмогой полечу. Я – мигом. Я – птицей. Ветра быстрее, – суетился он вокруг товарища, поднимая его на ноги.
– Уйди. – Чуть придя в себя, пенсионер попытался оттолкнуть от себя товарища. – Чего ты меня… Как бабу! Лапаешь… – задыхаясь, прохрипел трудовик.
– Бабу, так ту – со знанием надобно бы, – огрызнулся в ответ сопровождающий. – Тебя же, как медведя, в охапку надо, да с маской на харе, чтобы не учудил ничего!
– Сам ты – медведь! – Неуклюже поднимаясь на ноги, трудовик, повиснув на палице, таки принял вертикальное положение. – Пошли! – Хватанув студеного воздуха, он закашлялся тяжким, со свистом кашлем.
– Куда пошли?! – взвился в ответ дружинник. – Тебе сейчас дорога прямая к мосту Калиновому! Мало того, что сам Богу душу отдашь, так и князя с княжичем не спасешь! О себе заботы никакой, так хоть о других подумай!
