Тайны моей сестры полностью

Я пытаюсь что-то ответить, но не могу выговорить ни слова. В голове только голос Нидаля. Последние несколько минут он звучит все настойчивей. Он произносит мое имя, умоляет ему помочь.

– Тихо, – шиплю я. – Ну-ка тихо.

– Не смейте меня затыкать! – вскрикивает Фида. – Ваша мама никогда бы так со мной не поступила. Она бы никогда не обвинила моего мужа в чем-то плохом и никогда бы не вызвала полицию. Вы хоть знаете, сколько я всего натерпелась в Ираке от рук так называемых полицейских? Знаете?

– Могу только представить, – ощущая внезапную слабость, бормочу я. Мне хочется сказать ей, что я знаю про Ирак, что я все понимаю, но не могу больше ничего из себя выдавить. Вытянув руку, я опираюсь на стену.

– Выглядите неважно, – говорит Фида, подходя ко мне. – Вам нужно обратно в дом.

– Да, – отвечаю я, позволяя ей отвести меня назад к маминому дому.

Она усаживает меня на диван и подкладывает под голову подушку; с тяжелой головой я откидываюсь назад.

– Сделаю вам чего-нибудь горяченького, – говорит она, и я смотрю сквозь полузакрытые веки, как она исчезает на кухне.

Она возвращается с кружкой горячего сладкого чая. Я медленно пью, и постепенно становится лучше.

– Сахар помогает при… – Она не может подобрать нужное слово, и я решаю ей помочь:

– Похмелье?

– Да, – говорит она. – К счастью, мне это незнакомо.

– Нет, конечно нет, – отвечаю я. – Очень мудро.

Я наблюдаю, как она поправляет шарф. Она очень красивая и такая вежливая. Напоминает мне маму – тоже все время извиняется и словно пытается загладить вину улыбкой. Так ведут себя жены, которых бьют мужья. Но зачем ей лгать, что у нее нет детей? Я осознаю, что, если я хочу узнать правду, придется действовать осторожно.

– Фида – очень красивое имя, – начинаю я, опустив голову на подушку.

– Спасибо, – говорит она. – Меня назвали в честь бабушки.

– Меня тоже, – говорю я. – Хоть я никогда ее и не видела.

Она улыбается, и я замечаю, что руки у нее дрожат.

– Фида, если вас что-то тревожит, – говорю я, – Вы ведь знаете, что всегда можете мне сказать? Мне можно доверять.

– Мисс Рафтер, мне нечего вам сказать. – Она улыбается, но ее глаза остаются холодными. – А теперь отдыхайте. Попытайтесь поспать и не вызывайте снова полицию, ладно? И больше ни слова о детях.

Когда она уже поднимается, чтобы уходить, я замечаю что-то на ее лице. Что это? Какая-то отрешенность. Последняя попытка.

– Я выросла с таким мужчиной, Фида. Я знаю, каково это. Они тебя разрушают, вот здесь.

Я стучу пальцами по вискам, а она стоит в дверях и смотрит на меня с непроницаемым лицом.

– Будьте сильной ради своего ребенка, Фида, – продолжаю я. – Вы обязаны быть сильной. Моей маме, царство небесное, надо было бросить моего отца, но она этого не сделала, она молчала, и это молчание развязало ему руки.

Голос у меня обрывается, и я чувствую запах больницы – спертый, удушающий запах крови и хлорки.

– Мисс Рафтер, прошу вас. Перестаньте.

– Нет, не перестану! – кричу я, резко подскакивая с дивана и разливая чай. – Это мой долг – не сдаваться. Я каждую ночь слышу крики вашего мальчика. – Заметив, что она вот-вот убежит, я понижаю голос. – Знаю, в это трудно поверить, но вы можете обратиться за помощью. Я могу вам помочь. Я знаю людей, которые помогут вам от него уйти: женские кризисные центры, психотерапевты. Вы должны, Фида, ради ребенка вы должны это сделать.

Эта тирада лишает меня последних сил, и я падаю обратно на диван.

– Чушь какая-то, – говорит она, когда я поворачиваюсь на бок и зарываюсь головой в несвежую наволочку. – Вам нехорошо. Оставлю вас в покое. Но прошу, оставьте и меня в покое тоже. – В ее голове слышно плохо скрываемое отвращение.

Я слушаю, как она шаркающей походкой выходит из комнаты, после чего входная дверь захлопывается, и я остаюсь одна в гробовой тишине.

– Ты умерла?

Это он. Его голос я узнаю даже в полусне.

– Ох, хорошо, – говорит он, когда я открываю глаза. – Ты жива.

На полу сидит Нидаль. Волосы у него перепачканы пылью и въевшейся грязью.

– Привет, – шепчу я. – Который час?

– Уже поздно, но мне не спится. Опять бомбят.

Он очень бледный, и под его темными глазами залегли глубокие тени. Ему нужно поспать, иначе он заболеет.

– Где все? – спрашиваю я.

– Спят. А я не могу.

– Нужно постараться уснуть, Нидаль, – говорю я. – Хватит приходить и меня будить. Иди спать.

Он мотает головой:

– Ни за что не усну. Расскажи мне сказку. Про Англию.

– Не могу, Нидаль. Хочу спать. Лучше ты мне расскажи.

– Но я маленький, а ты взрослая. Взрослым не нужны сказки.

– Сказки всем нужны, Нидаль.

– Ладно, расскажу тебе про Алеппо – каким он был раньше.

Я чувствую, как он подходит ближе и кладет руку мне на голову. Рука у него мягкая и прохладная, как ладонь Фиды; он делает глубокий вдох, и я закрываю глаза и иду вместе с ним по прекрасному городу, которого больше нет.

Проснувшись два часа спустя с ноющей от пружин маминого дивана спиной, я до сих пор ощущаю в воздухе запах Алеппо.

– Нидаль? – шепотом зову я, медленно приходя в себя. И потом вспоминаю, где я.

Сон был настолько четким и красочным, что по пути на кухню в голове до сих пор звучит его голос.