Кивнув, Шоу возвращается в комнату. Мы сделали десятиминутный перерыв, во время которого мне предложили чашку кофе и сэндвич с тягучим оранжевым сыром. Я хлебнула немножко кофе, а к сэндвичу не притронулась, и теперь он лежит передо мной на столе и черствеет. Шоу садится и открывает портфель. Какая-то она другая. Почти печальная. Взяв лист бумаги, она кладет его себе на колени. Заметив слова «Больница Университетского колледжа», я тут же понимаю, о чем пойдет речь.
– Давайте поговорим о ребенке, Кейт.
Комната сжимается; я сижу и смотрю на последние мгновения жизни моего ребенка: один единственный абзац на листе бумаги.
– Что вы хотите узнать? – спрашиваю я. – У вас, кажется, и так есть уже вся информация.
– Мне жаль, – говорит она. – Вы, должно быть, чувствовали себя разбитой.
В ее голосе слишком мало сочувствия, и это меня настораживает.
– Почему это? Такое происходит сплошь и рядом.
Шоу молчит. Думает, я бесчувственная.
Я беру сумку и начинаю искать фотографию. Эта женщина считает меня какой-то психопаткой. Нужно ей доказать, что у меня есть чувства, что я человек, что мне не все равно. Взяв бумажник, я вытаскиваю маленький квадратный клочок бумаги.
– Вот, – протягиваю я ей бумажку. – Мое первое УЗИ.
Она берет снимок, и я наблюдаю, как она, прищурившись, разглядывает нечеткое изображение.
– Скорее всего, это был мальчик. – Я беру у нее снимок и убираю обратно в сумку.
– Я знаю, как это тяжело, Кейт, – как робот, заученно говорит она. – Но прошу вас, попытайтесь рассказать, что произошло. Как я понимаю, выкидыш случился в тот день, когда вы поссорились с Рэйчел Хэдли.
– Да, я только-только вышла из офиса, когда…
Я замираю, вспоминая, как лифт резко дернулся вниз, и у меня на брюках проступила кровь. Очередная смерть, которую я не смогла предотвратить.
– Кто-нибудь поехал с вами в больницу?
– Нет.
– Получается, вы прошли через все это одна?
Я киваю. Пытаясь вспомнить события того вечера, я до сих пор ощущаю в носу резкий больничный запах. Но все как в тумане. Боль была настолько невыносима, что я различала лишь неясные очертания; врачи и медсестры превратились в голубоватые точки на периферии моего сознания.
– На каком вы были сроке?
– Четыре месяца, – отвечаю я. – Но доктор сказал, что ребенок умер за две недели до этого.
Меня гложет чувство вины, такое же острое, как и тогда. Даже зная, что ребенок был давно мертв и что ни разговор с Крисом, ни бутылка вина не имели к его смерти никакого отношения, я не могу перестать думать, что подвела моего малыша. Мне следовало быть сильной ради него, но я не справилась.
– Вы провели ночь в больнице?
– Да.
Глядя под ноги, я вспоминаю крошечную палату, отделяемую от коридора занавеской. Мне выдали картонный горшок и велели мочиться в него вместо унитаза, чтобы можно было отслеживать, на какой стадии находится выкидыш. Я чувствовала себя ужасно унизительно, но меня так накачали обезболивающими, что я едва заметила, когда медсестра пришла забрать горшок.
Под утро я родила мертвого ребенка. Помню, солнце только-только осветило проволочное ограждение вокруг больничной парковки. Стоя у окна, я вдруг почувствовала толчок. Я побежала в туалет с горшком и увидела, как в него выскользнуло крохотное сероватое создание. Мой ребенок.
Я смахиваю слезы, а Шоу уже обрушивает на меня следующий вопрос.
– А отец ребенка? – спрашивает она. – Он пришел вас навестить?
– Нет, – отвечаю я. – Он не знал о беременности.
– А почему не знал?
– Я не успела ему сказать, – отвечаю я. – Я хотела рассказать ему в тот день за обедом, но не успела я открыть рот, он сказал, что между нами все кончено.
Я мысленно вижу, как он сидит за столом и ждет меня. Руки сложены перед собой, взгляд прикован к картине на стене – репродукции Шагала с изображенной на ней обнаженной женщиной с телом в форме груши.
– Наверное, вам было очень больно это услышать, – говорит Шоу.
– Да, больно, – отвечаю я. – Но вместе с тем какая-то часть меня всегда знала, что это произойдет.
– Почему?
– Он был женат.
Помню, как я подошла к столику. Он так печально на меня посмотрел. Неуклюже поцеловал. Его губы мазнули меня по щеке вместо рта. Когда я попыталась поцеловать его в ответ, он подставил щеку. Я решила, что он просто устал. Мне и в голову не пришло, что…
– Женат, – прерывает Шоу мои мысли. – И как долго вы встречались?
Меня коробит от этого слова. «Встречались» звучит словно какая-то мимолетная интрижка, когда на самом деле это было нечто гораздо большее.
– Десять лет, – отвечаю я. – Хотя мы знакомы гораздо дольше.
Мне хочется, чтобы Шоу поняла – все было всерьез. Я хочу, чтобы она поняла – я способна любить и быть любимой, я не какая-то запутавшаяся психопатка. Поэтому я решаю рассказать ей о нем, о моем Крисе, моем возлюбленном, мужчине, без которого я не могу жить. Мужчине, без которого мне придется жить.
– Мы познакомились в Нью-Йорке сразу после событий 11 сентября, – начинаю я. – Он работал экспертом-криминалистом. Вместе со своей командой он вытаскивал тела из-под обломков в Граунд-Зиро. Я составляла репортаж об их работе.
