Иногда, после настойчивых уговоров, мать разрешала мне провести ночь дома у подруги. Вот это был праздник! Семья Салимы заметно отличалась от нашей… в особенности ее отец. Я видела, как он смеется. Он баловал своих детей. Однажды я с удивлением наблюдала, как он чистит зубы братишке Салимы!
С Салимой мы оставались лучшими подругами
Салима не знала, что происходит у нас дома: выходя из дому, я пыталась отдалиться от того ада, в котором, к несчастью, находилась большую часть своей жизни.
Яне помню, как именно это все начиналось… Мои воспоминания рассеянные, туманные… и большинство из них похоронены в глубинах памяти, за семью замками. И все-таки, все-таки… Мои чувства, ненависть и отвращение, проявляются до сих пор. От запаха дымящей в пепельнице сигареты мое сердце выскакивает из груди. Вот я слышу, как скрипит пол, и чувствую, как тело покрывается холодным потом.
Мне еще не было пяти лет, когда отец перестал быть частью моей жизни. Да, я знала, что он мой отец, но он много работал, поэтому не занимал сколько-нибудь значительного места в моей жизни.
Его кресло. Когда он возвращался домой и садился в кресло, которое, словно трон, возвышалось перед телевизором, мать подавала ему домашние тапочки. Я не подходила к отцу, напротив, старалась держаться подальше: меня пугал его громкий голос со стальными нотками. Помню, он часто кричал и оскорблял мою мать, но я никогда не слышала, что она говорила ему в ответ. Как-то раз, когда я принимала ванну, двери в ванную комнату распахнулись и вошел отец. Я удивилась — обычно мама помогала мне с купанием. Он осмотрел меня с головы до ног, но совсем не так, как смотрела на меня мать. Было неприятно, и я боялась пошевелиться.
А когда мне было шесть лет, произошел такой случай. Вечером я уже лежала в постели, когда услышала звуки его шагов на лестнице. Он вошел в комнату и сел на край кровати. С улыбкой, не говоря ни слова, он принялся трогать мои волосы, лицо. Его рука медленно скользила по моей шее. Внезапно он перестал улыбаться и замер. Я чувствовала, как его руки шарили по моему телу, пока не добрались до интимных мест. На вопрос, что он делает, отец прошептал на ухо: «Мы играем в больницу». Я удивилась: раньше он никогда не проявлял желания играть со мной. Он осмотрел и ощупал все участки моего тела. Если это игра, то почему мне было так плохо? Мне не нравилось такое внимание с его стороны, от него хотелось плакать.
С тех пор отец стал часто брать меня к себе на колени. Он ласкал меня, глядя в телевизор, я же была слишком мала, чтобы убежать от него. Мне хотелось спрятаться как можно дальше, когда я чувствовала под своим телом, как напрягается у него между ногами та ужасная штука. Я словно превращалась в камень, старалась смотреть в телевизор, чтобы уйти от настоящего.
Мне всегда внушали, что трогать и рассматривать гениталии стыдно, но ему нравилось делать это. В глубине души я сознавала, что все, что делает Абдель — мой отец! — очень плохо. Именно тогда я поняла значение слова «стыд».
Абдель Адиб! Вне дома такой обаятельный человек, милый и улыбчивый! Когда я видела, как он разговаривает и шутит с соседями, мне хотелось расхохотаться. Какое лицемерие! Мне хотелось крикнуть им: «Приходите к нам домой, и вы увидите его подлинное лицо! Приходите полюбоваться на него во всей красе! Этот человек просто лжец и садист!»
Почти каждый вечер он требовал, чтобы моя мать просила у своего отца больше денег. А когда она не соглашалась, он начинал громко кричать. Его гнев был подобен вулкану. Иногда он швырял стол о стену или бил посуду, разбрасывая по полу еду.
Однажды вечером, во время праздника Рамадан, мы ели приготовленную матерью шорбу[3]. Без видимой причины отец разозлился, схватил котелок и швырнул его в стену. Все стены и пол оказались забрызганы супом. Мать молча принялась наводить порядок, а я помогала ей, как могла. Можете верить или нет, но это был единственный случай, когда отец не избил мать. Но если он поднимал на нее руку, то уже не контролировал себя. Казалось, он специально причиняет ей как можно больше боли. Мать плакала и даже не пыталась уворачиваться от ударов. Бессильная что-либо сделать, я была свидетелем этих ужасных сцен, словно немое дополнение к интерьеру. В моем сердце клокотало негодование. В другой вечер он грубо стукнул мать кулаком по спине. Отец был намного больше моей хрупкой матери, поэтому она вскрикнула и упала на пол вся в слезах. Он же просто вышел из комнаты.
Что я могла сделать? Мои руки, руки шестилетнего ребенка, не покрывали и десятой части его спины! Я устала быть маленькой, я хотела быть сильной, чтобы защитить мать. Так больно было видеть ее страдания и не знать, как помочь ей.
