Тайны Полюса полностью

Облокотившись на бортик кабины, Офелия с удовольствием погружалась в реальность, которой так долго была лишена в мире иллюзий. Головокружительная высота, завывание ветра в кабелях фуникулера, сладкие и солоноватые запахи елей, морской пены и скал, прихотливая игра красок на необозримом морском просторе… Кругом – никакой подделки, никакого обмана зрения.

И Офелия насладилась бы всем этим сполна, если бы ее не одолевали новые заботы.

– Не могу поверить, что мой музей закрыт!

И девушка обернулась к старому архивариусу, который печально смотрел на нее со скамейки напротив.

– Но почему же, почему?! – гневно воскликнула она.

– Инвентаризация, так мне сказали. И то же самое написано на объявлении снаружи, его повесили сразу после того, как ты покинула Аниму.

– Нет, я хочу знать настоящую причину. Музейные фонды не менялись десятилетиями: раздобыть артефакты древнего мира стало практически невозможно… Да и кто будет проводить эту инвентаризацию? – нахмурилась Офелия. – У меня даже заместителя там нет.

Старик молча сложил руки на толстом животе; его золотистые глаза многозначительно смотрели на крестницу.

– Все ясно, – поняла она. – Это Настоятельницы! Мало им было отослать меня с Анимы! Музей принадлежит всему ковчегу, и Настоятельницы не имеют никакого права им распоряжаться. Ну за что они так ополчились на меня?!

– За то, что ты – из породы ревнителей[11].

Офелия непонимающе взглянула на деда, но он уже отвернулся от нее и устремил взгляд за борт кабины. Ветер с удовольствием трепал его волосы, взъерошивал брови и усы.

– То, что я тебе скажу, девочка, всего лишь смутная догадка. Ты выслушай, а потом уж составишь собственное мнение. Знаешь, мне почти хочется, чтобы ты со мной не согласилась.

– Не согласилась с чем?

Офелия никогда еще не слышала, чтобы старик говорил таким мрачным тоном, даром что он никогда не принадлежал к числу весельчаков, гогочущих по любому поводу.

– Видишь ли, мы живем в странном мире. Еще вчера земной шар вращался, как ни в чем не бывало, а сегодня – бац! – и он разбивается вдребезги, как тарелка. И мы вроде бы успели привыкнуть ко всему этому: к ковчегам, летающим в пустоте, к бессмертным Духам Семей с их тиранической властью – все это кажется нам вполне естественным. Но если вдуматься, все мы живем в очень странном мире.

Заходящее солнце озаряло кабину. Его вечерние лучи слепили старика, вынуждая щуриться, но он упрямо смотрел за борт. Офелия заподозрила, что он вглядывался не в пейзаж, а в самого себя.

– Когда это случилось, я был совсем желторотым архивистом. Тебя еще не было на свете, да и твоей матери тоже. Я только-только закончил обучение, но уже знал музейные фонды как свои пять пальцев. В то время Архивы располагались не там, где сейчас: семейные досье хранились на первом этаже, а частные документы Артемиды – в первом подвальном помещении.

– Значит, второго подземелья тогда не существовало?

В глазах старика блеснули искры:

– Нет, существовало. Это был мой любимый уголок. Там были собраны все архивы древнего мира. И все они относились к военному ведомству, понимаешь? – добавил он с грустной улыбкой, не замечая изумления на лице девушки. – Переписка главных штабов, хроника военных действий и личные дела офицеров. Поскольку документы были написаны на древнем языке, которому нас обучали всё меньше и меньше, никто ими не интересовался…

– Вы никогда не рассказывали мне об этих архивах, – прошептала Офелия. – Что же с ними стало?

– Я был тогда молод и глуп, – продолжал крестный, все так же погруженный в воспоминания. – Все эти письменные свидетельства будили мое воображение! Я видел в них не войну – я видел человеческую историю. И начал переводить каждый документ, частично пользуясь своим знанием древнего языка, частично читая руками. Я посвятил долгие годы этому труду. Я был горд своими переводами, и мне, что греха таить, хотелось признания, поэтому я представил свою работу на суд Настоятельниц. До сих пор не понимаю, на что я надеялся. Может, на медаль?

Офелия почувствовала по его хриплому голосу, что он разбередил рану, которая так и не затянулась.

– Ревнитель… – промолвил старик, яростно глядя в небо. – Именно так назвали меня Настоятельницы, и, поверь, в этом слове звучала отнюдь не похвала. «Болезненная одержимость войной», «некритическое отношение к прошлому», «прискорбный пример для молодежи», «посягательство на семейные идеалы», и прочее, и прочее! Мне настоятельно рекомендовали заняться обычными, незначительными документами Семьи. С тех пор я не видел ни одного из своих переводов.

– Какая жалость, – прошептала Офелия.

Старик вздрогнул и удивленно взглянул на девушку, словно только сейчас вспомнил о ее присутствии.