– Ладно, ладно, это я виновата, извини, – прошептала тетушка Розелина. – Через месяц ты станешь замужней женщиной, и моя миссия дуэньи закончится. После всего, что я пережила здесь, вместе с тобой, моя реставрационная мастерская… гм… покажется мне скучноватой.
В глазах Офелии тетушка Розелина всегда была надежной и несгибаемой, как несущая балка дома. И у нее сжалось сердце, когда она поняла, что старушка, сидящая напротив, тоже может быть слабой и уязвимой.
Девушке очень хотелось найти добрые слова, чтобы утешить тетушку Розелину и вернуть всегдашнюю ее уверенность, но она ничего не могла придумать. Вот так всегда: чем тяжелее у нее на сердце, тем безнадежней пустота в голове.
Тетушка Розелина оторвалась наконец от журнала, и ее взгляд обратился в глубь вагона-будуара:
– А кто позаботится о ней?
Офелия в свою очередь посмотрела на Беренильду, томно раскинувшуюся на подушках; рядом, как мрачная надзирательница, сидела Валькирия. Когда Торн решил отослать невесту на другой конец Полюса, его тетка тотчас взяла дело в свои руки. Она сама выбрала место пребывания, организовала сборы и на месяц забронировала целый отель для родных Офелии. Однако со дня отъезда из Небограда Беренильда пребывала в странной тоске, и чем дальше они ехали, тем больше она грустила. Уж не разлука ли с монсеньором Фаруком делала ее такой несчастной?
– Ненормальный племянник, погибший муж и весьма своеобразный возлюбленный, – вздохнула тетушка Розелина. – Обещай мне, что заберешь у нее сигареты и вино, когда меня здесь не будет.
Офелия кивнула. Она уже давно отметила, что тетушка Розелина и Беренильда сблизились, но за последнее время полностью убедилась, что этих двух вдов, вопреки всем их разногласиям, связывает искренняя дружба.
– Пойду прогуляюсь, разомну ноги, – сказала Офелия, встав с места.
– Только не уходи далеко, мы скоро прибываем.
Вип-вагоны тщательно охранялись: Офелии пришлось четырежды предъявлять билет бдительным контролерам, прежде чем она прошла в конец поезда. В отличие от вагонов первого класса, где каждая мигавшая лампочка тут же заменялась новой, здесь не было никакого освещения. Зато в вагонах второго и третьего класса, пропитанных запахами пота и табачного дыма, стоял веселый гомон. Мастеровые и сборщицы урожая, возвращавшиеся с работы, оживленно болтали.
Эти бесправные простолюдины не были связаны кровными узами с Духом Семьи и, следовательно, не обладали никакими волшебными свойствами высших кланов. Они разительно отличались от придворных, и Офелии даже не верилось, что они обитают на том же ковчеге. В Небограде, где все состояли в близком или дальнем родстве, аристократы – бледные и светловолосые – походили друг на друга как две капли воды. А здесь была представлена вся гамма красок, от светлых платиновых волос до темно-каштановых, от розовой кожи до медно-красной, от больших голубых глаз до узких черных… Лица, измазанные угольной пылью, цементной крошкой или машинным маслом, указывали на ремесло шахтера, строителя или заводского механика. И все эти разноликие люди разговаривали, спорили, пели. Но Офелия плохо понимала их простонародный говор с резким акцентом.
Она с трудом пробралась сквозь это сборище и наконец вышла на открытую площадку хвостового вагона, где увидела массивную фигуру Ренара. Ветер взметнул подол и растрепал волосы Офелии.
– Мадемуазель простынет! – крикнул Ренар, стараясь перекрыть вой ветра, когда увидел ее, ухватившуюся за поручень.
– Мне нужны ваши советы, Ренар.
– Да? А по какому поводу?
Офелия ответила не сразу. Она задумчиво смотрела на рельсы, неустанно выбегавшие из-под колес поезда, между гигантскими серыми стенами. Несмотря на поздний час, было еще светло, но этот свет не имел ничего общего с тропическим сиянием Парадиза – он походил на вечные тусклые сумерки, нечто среднее между днем и ночью.
– Я вся издергалась, – промолвила она наконец.
– Я не расслышал, мадемуазель! – воскликнул Ренар.
– Я сильно нервничаю, – повторила Офелия, напрягая голос. – Мне никак не удается полюбить эту новую жизнь. И вот теперь я скоро увижу мать, отца, брата и сестренок… и боюсь, что не сумею притвориться счастливой перед ними.
– Балда!
Офелия изумленно подняла брови; она не сразу поняла, что это слово обращено не к ней. Ренар ухватил двумя пальцами полосатый пушистый шарик, пытавшийся выбраться из-под его дорожной фуражки. Это был озорной котенок; он так привык шнырять по их покоям в Гинекее, что у Ренара не хватило духу бросить его там, несмотря на приказ Беренильды.
Ренар водворил Балду обратно, на свою рыжую гриву, и натянул сверху фуражку.
– Он такой дурачок, что, того гляди, выпадет на рельсы. Знаешь, малыш, честно говоря, мне и самому как-то не по себе! – прокричал Ренар, наклонившись к Офелии. – Я выходил из Лунного Света только на короткую побывку, какую позволяли голубые часики, и впервые очутился от Небограда так далеко. Тут даже дышится по-другому… Ой… кажись, я опять назвал вас «малышом»!
– И прекрасно, мне так больше нравится, – заверила его Офелия.
– Виноват, мадемуазель, это все из-за Мима, я привык…
