— Садитесь… И вы садитесь, товарищ прокурор. — Каразанов, конечно, прекрасно знал этого невысокого человека с седеющей головой, смело вышедшего к клетке главного подсудимого, но обозначил его официально, строго, по-казённому, а через минуту, пошептавшись о чём-то со старушками, огласил всем: — Суд объявляет перерыв, удаляясь для вынесения определения в связи с поданным заявлением об отводе.
Перерыв продолжался долго. Наконец председательствующий с народными заседателями гуськом возвратились в зал, стараясь не отставать друг от друга. Судебный процесс, теперь уже не встречая препятствий, двинулся по обычной колее. К приговору. Хотя до этого, конечно, было ещё далеко…
Прошло полгода с того дня, как Каразанов огласил приговор. Обращение Астахина в Верховный суд о пересмотре дела и заявление о помиловании были рассмотрены и разрешены на удивление скоро и — отклонены. Рудольф был расстрелян. Сообщение об этом прислали в прокуратуру области, но легло оно на стол уже перед другим, вновь назначенным, прокурором. Для ознакомления и подшивки в дело документ был переадресован мне. Я держал в руках этот куцый листок с круглой печатью, с сухими казёнными фразами и почему-то вспомнились поразившие однажды строчки Василия Фёдорова: «Не удивляйся, что умрёшь, дивясь тому, что ты живёшь…» Вроде некстати, а врезались они в голову, до вечера покоя не давали…
Людская молва долго не могла смириться с тем, что жизнь печально прославившегося Астахина завершилась вышкой. Известное дело, в России всегда жалели попавших на плаху под топор правосудия, никто не считал их виновными, выискивали малейшие возможности оправдать. Вот и носились слухи, что заменена Астахину смертная казнь добреньким, доживавшим свой век, Ильичом пожизненной каторгой, что видели Рудольфа на рудниках.
Ходили небылицы, слагались легенды о каспийском рыбаке, поставлявшим икру Самому на кремлёвский стол.
Секретным было следствие, закрытым — суд, таинственна судьба арестанта. Как многое, к чему причастны были в те, восьмидесятые годы, криминальные чины высшей партийной элиты. Запрещалось говорить и писать о коррупции, наркомании, проституции, безработице, волнениях среди народа. Считалось, нет этого в стране…
Игорушкина срочно проводили на пенсию, читал он лекции на юридическом факультете института «юношам со взором горящим». Бывало, тоскуя, заходил к нам в аппарат, засиживался у некоторых в кабинетах, скромно улыбаясь, просил материал для лекций; на судьбу не жаловался, новостями не интересовался. В его рассуждениях всё больше звучали мысли возвратиться на родину к сыну, где подрос внучок Колька. «На рыбалку к вам приезжать будем. Не прогоните?..» — расплывалось его лицо в доброй улыбке, а глаза блестели влагой.
Ушёл в отставку и Тешиев, но неуёмный характер и ноги-бегунки тянули из дома, и занялся он в конце концов адвокатской деятельностью, но скоро категорически зарёкся защищать убийц, насильников, отпетых уголовников, которых подсовывал ему председатель конторы в отместку за принципиальное прокурорское прошлое, поэтому вытерпел бедолага муку с год, разругался в пух и в прах, наградив коллег нелестной славой апологетов преступного мира, и попросился назад в родные пенаты. Тогда допускалось брать профессионалов на год, и его взяли работать помощником в одну из районных прокуратур, поближе к дому.
Кресло начальника областной милиции тоже долго не пустовало, его занял новый герой Востока, при боевых орденах иностранного происхождения. Покинув знойные заморские пески, он примерил нового цвета погоны и по традиции украсил одну из стен своего кабинета кривой саблей в узорах и позолоте.
Отправился «за бугор загнивающего капитализма» советником оказавшийся не у дел бывший майор госбезопасности Григорий Крестов, он же Валентин, «воскресший» из самоубийц. Оттуда, куда был отправлен майор, живым ему вернуться было не суждено…
Точку можно поставить на том, что ещё до оглашения приговора Борониным были удалены из обкома партии согласно личным заявлениям бывшие секретарь обкома Карагулькин и заведующий отделом Вольдушев. Сам Боронин продержался бы в кресле первого секретаря ещё неизвестно какое время, но весной 1988 года в газете «Правда» появилась статья «Вянет лотос на Волге», и после незамедлительно последовавшего пленума обкома первый секретарь утратил всё: и славу, и честь. Наверху он был никому не нужен, падение вниз оказалось тяжким, и он пропал из города, объявившись в столице, где просиживал штаны на столичных скамейках с дотошными старичками и острыми на язык старушками.
