– Какой ум! И какое откровение! А вы знаете, что он был прав? Это уникальный орган, совершенно отличный от всех прочих! Я понимаю, почему древние видели в нем средоточие мыслей, души и много чего еще. Я исследую сердце уже больше двадцати лет, и оно мне кажется все более загадочным и наделенным сверхвозможностями органом.
– Я боялась, что вы посмеетесь надо мной.
– Вы шутите! В кои-то веки хоть один мой студент оказался культурным человеком! Хотелось бы и мне им быть.
– Не так уж я образованна, знаете ли. Но я всегда любила читать.
– Научите и меня. Это просто невероятно: мы едва познакомились, а вы уже столько мне дали.
Вечер продолжился в том же духе. Когда Диана вернулась в общежитие, она себя не помнила: ни разу в жизни она так не восторгалась кем-либо. То, что эта выдающаяся женщина проявила к ней интерес и даже позволила поверить, что она, Диана, может чему-то ее научить, потрясло ее до глубины души. Какой же великодушной надо быть, чтобы высказать подобную мысль!
На следующий день преподавательница ей позвонила:
– Вы обедаете в столовой интернов?
– Как и вы, полагаю.
– А не хотите пообедать со мной в ресторанчике на углу?
Диана с радостью согласилась. В ресторане Оливия заказала салат, который и съела без особого аппетита. Девушка не решилась взять что-то еще и правильно сделала: от волнения она едва могла глотать.
Мадам Обюссон говорила очень откровенно. Она рассказала, как сложно женщинам в этом кругу:
– Не знаю, кто больший мачо – студент-медик или профессор.
– Это сыграло какую-то роль в том, что вы не получили звания?
– Разумеется. К тому же я родила ребенка, десять лет назад. Мне этого так никогда и не простили. Но если бы у меня не было ребенка, меня судили бы еще строже. Даже если ты преподаешь в университете, тебе никуда не деться от людей с провинциальным менталитетом.
– Вы всегда жили здесь?
– Да. Должна признаться, что я очень привязана к нашему городу. А вот Ив Пушар спит и видит перебраться в Париж. Можете представить его в Декарте[3], как он читает свои заметки в обычной манере, то есть с таким видом, будто видит их впервые в жизни, а потому путается и громоздит одну нелепицу на другую? Однажды на лекции он заговорил о кровавых анализах.
– Правда?
У Оливии в запасе была тысяча подобных историй. Эти обеды стали традицией. Когда обе женщины приходили в ресторан, им даже не приходилось ничего заказывать: на стол сразу подавали два салата и бутылку минеральной воды. На вкус Дианы, еда могла быть и поплотнее, но она не променяла бы свое место ни на что в мире.
Общение с мадам Обюссон придало смысл ее жизни. Она хотела походить на нее, быть с ней в одной команде. Все, в чем с детства ее упрекали – серьезность, строгость, то, что мать называла ее холодностью, – было наконец оценено по достоинству. Диана ликовала всякий раз, когда Оливия подчеркивала ее достоинства.
Иногда в аудитории она слышала, как студенты шептались: «Обюссон симпатягой не назовешь» или «С такой не забалуешь». Она заставляла себя молчать. Но если бы не сдержалась, то сказала бы: «Оливия Обюссон – великолепнейший специалист по болезням сердца. Она здесь не для того, чтобы вызывать у вас симпатию. На ее профессиональном уровне никакие симпатии не нужны. Кстати, вы были бы удивлены, если бы узнали, какая она забавная».
Однако их сближение не прошло незамеченным и вызвало вполне ожидаемый поток сарказма, как в академической среде, так и среди интернов.
– Это потому что вы очень красивы, – со смехом заметила Оливия.
– Вы тоже весьма недурны собой.
– Наконец-то кто-то мне это сказал!
– Я наверняка не единственная.
– А кто еще?
– Не знаю. Ваш муж?
– Станислас – математик, исследователь. Он ничего такого не говорит.
Диану снедало желание расспросить Оливию о ее жизни. Мешала боязнь показаться бестактной. Все, что касалось Оливии, представлялось ей необычайным.
Однажды, выходя из университета, она увидела поджидающую ее женщину. Она ее сразу не узнала.
– Диана, это ты? Да ты же стала настоящей красавицей! – сказала женщина.
– Мама! – потрясенно выдохнула девушка.
Она не видела мать вот уже десять лет. Не было ни желания, ни времени. Иногда она встречалась с отцом, всегда по его просьбе; он не переставал расстраиваться из-за ее отдаления, но так никогда и не задумался, не кроется ли причина в поведении его жены. Что с ней случилось? Перед Дианой стояла женщина с потухшим взором, неопределенного возраста, с опустошенным лицом.
– Я могу с тобой поговорить? – спросила мать.
Они зашли в кафе.
– Что произошло?
– Селия уехала.
– Как это?
Мари разразилась рыданиями и достала из сумочки письмо:
– У твоей сестры родился ребенок. Ты знала об этом?
– Кажется, что-то слышала, – ответила Диана, пожимая плечами.
– Это случилось в прошлом году. Она так и не пожелала сказать мне, кто отец. Меня не удивит, если она и сама не знает этого. После того как ей исполнилось восемнадцать, Селия пустилась во все тяжкие, да и пила изрядно. По слухам, у нее было много связей, причем с мужчинами постарше.
– Избавь меня от сплетен, ладно?
