Последняя фраза имеет глубокий смысл. Действительно, в старину обыватели делали оценку полиции денежными знаками. Взяточничество было развито до крайних пределов. Взятки брались открыто, бесцеремонно и почти официально. Без “приношения” никто не смел появляться в квартале, зная заранее, что даром ему ничего не сделают. Относительно приношений предусмотрительные полицейские придерживались такого мнения:
— Копи денежку на черный день. Служба шаткая, положение скверное, доверия никакого. Уволят, и — пропал, коли не будет сбережений. Ведь после полицейской службы никакой другой не найдешь, поэтому благовременно и следует запасаться тем, чем люди живы бывают…
В этом сказывается весь полицейский с неизбежным “черным днем”. Свою службу он не осмеливался называть беспорочной и поэтому никогда не рассчитывал на долгоденствие своего мундира. Он ежедневно ожидал увольнения, темным пятном ложившегося на всю его жизнь. У отставного полицейского уже не могло быть никакой служебной перспективы. Для него все потеряно; ему не поручат никакой должности, не дадут никакого заработка, инстинктивно опасаясь его. И не потому всюду отказывались от услуг отставного полисмена, чтобы хоть поздно, но отплатить ему за все, что претерпевалось от него, а потому, что все трепетали пред его “опытом”, пред его “крючкотворством”. Всякий рассуждал так:
— От такого “искусившегося” человека можно ожидать всего.
Вот какова была репутация всего состава дореформенной полиции, о которой, слава Богу, остались лишь только смутные воспоминания».
Если добавить сюда коррупцию на всех уровнях полицейской системы, нерадивое несение службы, злоупотребления и грубость, то и тогда сплошь и рядом неприглядная картина будет неполной.
В Москве главным сословием, обеспечивающим основные показатели, было, понятное дело, крестьянство. Впрочем, как и везде по России. За ним шли в следующей последовательности: чернорабочие, фабричные рабочие, ремесленники и торговцы. Мужская преступность в восемь раз превышала женскую. Лица без образования совершали преступления в полтора раза чаще, чем со средним образованием, а уже последние в свою очередь — в четыре раза больше, чем с высшим. При этом уроженцы Москвы совершали всего лишь 3 процента преступлений от их общего числа. Половину всех преступлений в Москве составляли кражи, грабежи и бродяжничество, а убийств было всего 5–9 процентов от общего их числа. Ситуация не казалась катастрофической, но работы судебным следователям, в общем-то, хватало.
Вплоть до правления Александра II борьба с уголовной преступностью в России не отягощалась чрезмерными бюрократическими формальностями. Пока в результате реформ 1860–1864 годов эта патриархальная система не отошла в прошлое. Отныне требовалось не только поймать преступника, но и доказать его виновность. Понятное дело, что в таких условиях одного знания законов было уже недостаточно, здесь нужно было уметь разбираться в людской психологии и мыслить дедуктивным способом. И именно тогда на первый план вышли специалисты совершенно иного уровня, обладающие подобным набором профессиональных качеств. Среди них был и судебный следователь Сахаров.
Путь Николая Васильевича Сахарова к славе был долгим и тернистым аккурат до тех пор, пока в 1874 году он не был назначен следователем по важнейшим делам. Чтобы понимать, какого уровня было это назначение: кандидатура на должность следователя по важнейшим делам предлагалась министром юстиции, а утверждал эту кандидатуру лично сам император.
Еще через два года Сахарова перевели в Первопрестольную, и вскоре он уже считался одним из лучших следователей Москвы.
В отличие от своего легендарного современника, Ивана Путилина, Сахаров не гонялся лично за убийцами и не пытался внедряться в преступную среду, у него не было осведомителей, но тем не менее преступления он раскрывал довольно скоро и весьма успешно.
