Тайны темной осени полностью

Монетки — два рубля, пять… десятка. Да не простая! Я с огромным изумлением прочитала надпись «Б.М. АЛЕКСАНДРЪ III ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОССIЙСКIЙ». Откуда?!

Давно уже наличных денег в руках не держала. Не ездила в маршрутках и метро. Наверное, монетка попала в мою сумочку из прошлой жизни, студенческой. Вот там да — общественного транспорта наелась с лихвой.

Взяла сдачу и даже не посмотрела, сунула в сумочку. Тысяча восемьсот девяносто второй год. Наверное, монетка стоит дорого. Возможно, даже — очень дорого! Я бережно перепрятала сокровище в картницу для SD-флэшек, там как раз одно гнездо оставалось свободным. Так — не потеряю. Надо будет посмотреть стоимость такой монеты… наверное, дорого.

Я сразу подумала об Оле, лежавшей в больнице с переломами. Если тут несколько сотен тысяч, — а царские монеты всегда дорогие! — то деньги лишними не будут никогда.

Да… в такой маленькой сумочке, как видите, легко может обнаружиться едва ли не армейский — по объёму! — склад, и даже смысл жизни легко можно отыскать, если покопаться, как следует.

И никогда не найдёшь главное, то, зачем, собственно, в сумочку и полезла. Во всяком случае, не найдёшь его сразу.

Блокнота не было. Карандаш нашёлся — тупой огрызок, закатившийся под прокладку, а вот блокнота не было совсем. Эх!

И тогда мне пришла в голову дерзкая мысль посмотреть, нет ли чего-нибудь этакого у Похоронова. Ну, или свои блокноты обратно забрать, если он их здесь в своих вещах оставил, а не с собою забрал…

Нехорошо? Конечно.

А что делать? Сходить с ума?

Подступающее безумие уже тянуло истерически хихикать в кулачок. Маги… злые колдуны… куклы, точнее, одна кукла, та, за которой охотится Похоронов. (Ну, и имечко! Хотя, может быть, это кличка. Этот, как его… как там у них принято, на их оперативной магической службе? Позывной.)

Кукла.

То несчастное изуродованное создание, пришедшее ко мне во сне и проглянувшее из рисунка пальцем по конденсату на стекле. Я не сомневалась, что какие-то гады замучили живого ребёнка ради своих мерзких колдовских целей. Автомат бы в руки, всю обойму, — всю! — и не задумываясь. Нельзя трогать детей. Нельзя творить с ними такое. Нельзя!

У Похоронова тоже не нашлось ни блокнота, ни листка, вообще никакой бумаги. А зато в гардеробной нише висел его любимый плащ бомжа, а из кармана выглядывал краешек одного из моих блокнотов. С карандашом в плетённом кармашке.

Я когда-то увидела такие блокноты в каком-то небольшом магазинчике канцтоваров: обычная желтоватая бумага, на пружинке, сверху плотный картон с абстрактной бессмыслицей, к блокноту прилагался прицепленный к пружинке плетёный чехольчик для карандашей, один карандаш как базовая комплектация там уже был; лично у меня помещалось в чехольчик сразу два карандаша, он хорошо тянулся.

Купила тогда штук десять, они все были разные. В разных цветах, имею в виду. Похоронов спрятал к себе зелёный…

Я долго не решалась тронуть его проклятый плащ. Вблизи он выглядел кошмарнее, чем я могла подумать. Кожа вытерлась по рукавам, по локтям, хлястик оборвался совсем и уныло висел вниз. Рыжие выгоревшие, взявшиеся сетью непривлекательных трещин проплешины — эта кожа, наверное, помнила ещё царя Гороха, когда тот с грибами воевал. Пятна, мелкие порезы, что-то ещё.

И запах.

На расстоянии я его не ощущала, принюхалась уже, наверное. Подойдя ближе, почуяла очень отчётливо: гарь, палёная помойка, сухая отравленная пыль, — так пахнет подожжённая свалка. А ещё рука не поднималась протянуть к этому отвратительному одеянию пальцы. Казалось, если дотронусь, то рука сама собой отсохнет и отвалится, покатится под ноги сморщенной культей в пятнах застарелых ожогов; недоброй памятью вспоминалась рука несчастной тёти Аллы, свисающая с носилок…

К чёрту! Я — технарь. Я не верю в бесовщину! Не знаю, во что играет Похоронов с компанией, и знать не хочу.

Я решительно ухватила блокнот за кончик, он легко подался из кармана наружу. Счастье, в кармашке был карандаш.

Мне бы задуматься, откуда у меня такая тяга к рисованию, до икоты, до наркотических ломок. Где там! Я получила свою прелессссссть. Остальное меня уже не волновало нисколько.

Сквозь карандаш словно бы прошёл ток высокого напряжения: я рисовала. Как в детстве, до того, как в мою жизнь вошли математика-профиль, информатика и физика, взахлёб, запоём, не оглядываясь и не замечая ничего. Помнила всего лишь главную установку: «рисовать только хорошее». И рисовала.

Берег чёрной реки, и светлую лодку у короткого причала. В лодке — мужчина, но не Похоронов, другой. Смутно знакомый, но вспомнить имя, угадать лицо невозможно. Что ж, пусть остаётся таким. Маленькую девочку в сарафанчике и гольфиках, с живыми, не зашитыми грубой нитью, глазами, с пухлыми губками, ямочками на щёчках, с белыми, в горошек, лентами на конских хвостах вьющихся длинных волос. Роскошные кудри сбивал за спину ветер.