Похоронов, — именно он толкнул меня! — повёл ладонью, не прикасаясь к стеклу. И кошмарный кровавый портрет оплыл, стёк вниз влажными струями и уже там испарился.
Я забыла, что надо встать, так и сидела, опираясь локтями о пол, о красную дорожку на нём.
— Ты — чёртов маг из разных сказок, — охрипшим голосом обвинила я своего попутчика. — Ты — сраный гребаный маг из этого… гаррипоттера! А я схожу с ума, если уже не сошла совсем.
Он шагнул ко мне, протянул руку. Я вскочила сама, взвизгнула:
— Не прикасайтесь ко мне!
— Сама нарисовала? — спросил Похоронов, кивая на окно, сиявшее теперь девственной чистотой. — Или помог кто?
И тут меня заколотило в сухой истерике, без слёз.
— Ч-ч-то это? — без конца повторяла я. — Что это, твою мать, такое?! Во что меня втравили?! Почему?
Похоронов молча ухватил меня за локоть, впихнул в купе, заставил сесть. Сунул в руки горячий стакан в железном подстаканнике. Я отпила маленький глоток — кофе…
— Долго рассказывать, — начал Похоронов, и я навсегда запомнила, как он сидел тогда, — напротив, зажав между коленями узкие ладони в коросте застарелых мозолей. — Вкратце: вы угодили в прескверный переплёт, Римма. Вас спасают.
— Как?! — крикнула я. — Убивая моих родственников?
Он поднял одну бровь:
— Каких родственников?
— Тётю Аллу! Её нашли перед домом, выбросилась из окна! Ваших рук дело? И тот мужик во дворе дома на Республиканской! И жених на свадьбе, на Васильевском острове!! Что, сказать нечего?
Меня несло, я не могла остановиться. Да, доходит до меня на двадцатые сутки, да, первая реакция упасть и притвориться мёртвой, но очень уж вокруг всё целенаправленно и долго меня давило! Ситуация на работе, с лета вынимавшая по одной все жилы, труп во дворе, тётя Алла, Ольга, кот… Туман на вокзале! Похоронов в одном со мною СВ-купе! Страшная рожа на стекле окна в коридоре, мною же самой, между прочим, нарисованная пальцем по конденсату. Туман этот проклятый в окнах, будто окна залепили сырой ватой и отмывать не спешат!
Похоронов медленно свёл кончики пальцев, явно считая внутри себя до ста, затем тихонько выдохнул, смиряя рвущиеся на волю ласковые слова.
— Помните руины на месте вашего — и её! — дома во Всеволожске? — ответил он вопросом на вопрос.
Я помнила. Пепелище, остывшее так давно, что сквозь недогоревшие развалины проросли молоденькие деревца.
— Ваша тётя умерла.
— А… а… а… — я замолчала.
Вспомнила застарелые ожоги на руке, свисавшей с носилок. И что хоронили в закрытом гробу. Алексей сказал, из-за столбика парковочного, на который бедная тётя, падая с такой высоты, напоролась лицом. Но, похоже, там было что-то ещё.
— Но как! Как мы три года целых… или больше даже! Ничего не подозревали. Три года!
— Вы с нею не особенно и раньше общались. Как я понял, при жизни она была не самой симпатичной личностью.
— Я не понимаю, — беспомощно призналась я.
— Понимание не требуется, — сурово ответил Похоронов. — Сейчас — пока — от вас нужно только одно.
— Что именно?
— Не дёргаться. И не совершать глупостей.
— Боже, каких глупостей ещё… А, — внезапно поняла я. — Рисунки!
— Рисунки, — подтвердил он.
— А кот? — я огляделась, разыскивая чёрную шубку.
Кота не было. Ни на постели, ни в одеяле, ни под столиком, ни на диванчике, ни в гардеробной нише…
— Какой кот? — сделал невинные глазки Похоронов.
— Обыкновенный чёрный! — крикнула я. — Не отпирайтесь! Вы сами попросили меня нарисовать его!
— Я, — сказал Похоронов, — попросил вас нарисовать угол купе. Что вы нарисовали там ещё и какого-то кота, это уже предмет другого разговора.
Я молча смотрела на него, понимая отчётливо, что сейчас из меня делают дуру. Круглую, квадратную, овальную, — весь этот список. Чёртов маг из дурных сказок пудрит мне мозги, а я терплю это. Но, с другой стороны, какие ещё у меня могут быть варианты?
— Кукла, — сказала я наконец. — О которой вы говорили с кем-то по телефону. Что это такое ещё? Она такая же, как те, что видела я?
— Вы видели кукол? — он весь подобрался, ни дать ни взять, охотничий пёс, взявший след.
— Да, — сказала я. — Одну у себя, другую в доме во Всеволожске. Тогда, когда вы меня… в машину запихнули.
— Расскажите… нет,
— А как же запрет? — ехидно осведомилась я.
— К чёрту запреты, — Похоронов взволнованно поднялся, сделал пару шагов до двери, затем пару шагов обратно, потом снова до двери, от двери обернулся и поторопил меня: — Ну же, рисуйте!
Я взяла карандаш, второй блокнот, — первый мне не удосужились вернуть, — и начала рисовать.
Параллельно вспоминая… Вот я открываю таблеткой домофона дверь парадной. Вхожу в лифт, сверкающий зеркалами. Переступаю порог квартиры…
… И снова поплыл перед носом тошнотворный, хотя и слабый, запах подгнившего мяса. Кукла вспомнилась до последней чёрточки — маленькая гадость размером в ладонь, без глаз и без рта, без носа, гладкое тряпичное личико. Как она корчится в пламени, скрючивается, шлёт беззвучный крик в небеса — твари хочется жить, надо же…
Похоронов выдернул блокнот из-под моих пальцев, аккуратно отделил изрисованный, вернул мне блокнот мне обратно:
