Было бесполезно ожидать от мисс Бекклз, будто она разделит ее душевные терзания. Собственно говоря, ни один человек из тех, с кем она виделась ежедневно, не замечал неловкости и двусмысленности ее положения. Она не могла не понимать, что позволила бурному потоку событий увлечь себя к будущему, покрытому туманом спекуляций и неуверенности. Она просто не знала, что ждет ее впереди. От состояния Евстасия Шевиота вряд ли останется что-либо, кроме жалких крох; правда, Элинор ни за что не позволила бы себе прозябать в роскоши и богатстве после своего скоропалительного замужества, и, если бы ей досталась значительная собственность, она передала бы ее простым актом дарения. Но, будучи женщиной честной, все же призналась себе, что после такой интерлюдии в ее унылом существовании ей будет очень трудно вернуться к прежней жизни и роду деятельности. Маленький домик, который она могла бы разделить с Бекки, в скромном районе города представлялся ей лучшим из того, на что она могла надеяться, и хотя еще неделю назад он олицетворял собой предел ее мечтаний, теперь вовсе не казался таким уж привлекательным.
Тем временем краткая заметка о ее бракосочетании, помещенная Карлайоном в лондонских газетах, принесла свои первые плоды. Письма от двух ее кузин и са́мого нелюбимого дяди дошли до Хайнунз, доставленные из почтового отделения в Биллингсхерсте грумом, который ездил туда по своим делам. Послание от дяди, составленное в высокопарных и напыщенных выражениях, продемонстрировало, что он обиделся на нее за это тайное замужество; целых две страницы письма дядюшка посвятил укоризненным напоминаниям, что отнюдь не по его воле или наущению Элинор решила покинуть его кров. Очевидно, вторая заметка в газетах – про безвременную кончину Евстасия Шевиота – ускользнула от его внимания, и он выразил надежду: племянница не пожалеет о том, что связала свою судьбу с человеком, о котором общественное мнение отзывалось исключительно нелицеприятно.
Письма же кузин были полны восторженных восклицаний. Обе сгорали от любопытства и непременно хотели знать, что же скрывается за формальным уведомлением в «Таймс». Они умоляли ее вспомнить о том, что всегда любили ее, и готовы были без колебаний принять приглашение Элинор посетить Хайнунз, если ей понадобится их помощь в трудную минуту. Миссис Шевиот немедленно написала ответное послание, в котором выражала благодарность кузинам, но решительно не принимала их любезных предложений.
Возвращение Френсиса Шевиота с похорон в столь подавленном состоянии, что ему пришлось кликнуть Кроули и опереться на его руку, стало для нее сюрпризом. Впрочем, сюрприз этот не шел ни в какое сравнение с удивлением, испытанным ею, когда он, запинаясь, объяснил причину своей всепоглощающей скорби. Элинор могла лишь в ужасе взирать на него. В то, что молодой француз пал жертвой карманников, она верила не больше Карлайона. В игру вступили некие зловещие, темные силы, и девушка была уверена: со смертью де Кастра все отнюдь не закончится. Миссис Шевиот не имела ни малейшего представления о том, кто мог оказаться убийцей – французские агенты или же английские, но она нисколько не сомневалась, что его гибель каким-то образом связана с документом, который, как полагали де Кастр, Френсис Шевиот и, пожалуй, многие другие, был спрятан где-то в Хайнунз. В тревожном отчаянии Элинор уже готова была разобрать особняк по кирпичику, только бы избавиться от того, что столь хитроумно в нем сокрыли, но после зрелого размышления мысли ее приняли другое направление. Девушка решила, что долг добропорядочной англичанки требует от нее сделать все возможное, дабы нарушить планы врагов ее родины, какими бы безжалостными они ни оказались. Правда, она сожалела о том, что именно ей выпало стать этой вышеозначенной англичанкой.
Глядя на бледное лицо Френсиса, Элинор не удивлялась тому состоянию крайнего дискомфорта, в коем он явно пребывал. Хотя вдова не особенно верила в те тонкие душевные качества, что повергли его в несомненную скорбь, она нисколько не сомневалась в том, что он испытывает сильнейшее нервное напряжение. Это выражалось и в визгливых нотках, вдруг прорезавшихся в его слащавом голосе, и в резкости, с которой он за какую-то пустяковую провинность набросился на своего камердинера. Улыбка Френсиса выглядела вымученной, а движения – куда менее точными и изящными, чем те, какими они были до получения им страшных известий из Лондона.
