— Где-то бегает, еще не воротился.
— Явится, меня не беспокой. Я устала. Ужин снеси ему в буфетную.
— Слушаюсь, золотая моя барынька. Здесь еще письмецо имеется.
— Мне?
— Нет, Самсону Васильевичу. От барышни. Зовут Мария Жуковская.
— Ну-ка давай сюда, гляну, что там.
Данила быстро подал начальнице листок, видимо, заготовленный ранее. Госпожа Май лениво развернула страницу и прочла:
«Дорогой Самсон Васильевич! Хоть наше свидание в доме скорби прервалось таким неожиданным образом, санитар сказал мне, что вы — известный в городе человек. Я на вас не сержусь, хотя вы меня оставили, и, надеясь на нашу дальнейшую дружбу, посылаю вам маленький забавный презент, который дала мне моя безумная подруга — он касается реформирования просвещения…»
— Что за презент?
— Да чушь собачья, — ответил торопливо Данила, — в конверте была мятая бумага.
— Не буду читать, надоели сумасшедшие. — Госпожа Май вернула конторщику листок, зевнула. — Мне надо хорошенько отдохнуть. Вечером завтра прием.
— А какие указания на утро?
— Утром ко мне придет господин Платонов. Буду завтракать с ним. Долго. Прошу тебя, Данила Корнеич, никого не пускать. Даже господина Либида…
— Господин Тоцкий, Евгений Львович, — говорил захмелевший Самсон, обнимая пьяного ветеринара, — мы с вами братья по несчастью. Выпьем за то, чтобы забыть наше горе.
Они чокнулись, выпустив из головы, что на поминках чокаться не принято. Впрочем, на их пьяные излияния никто внимания не обращал. Они заявились в чайную Немытаева, где был накрыт поминальный стол, уже тогда, когда собравшиеся порядком набрались и ни словом не поминали причину своего совместного пития — убитого и преданного мерзлой земле Ардалиона Хрянова. У стены выстроилась шеренга пустых бутылок, но как из-под земли на столе появлялись все новые и новые, таящие в своем чреве мутную обжигающую жидкость. Соленые огурчики давно плавали в тарелках с подтаявшим студнем, куски пирогов с рисом и кислой капустой купались в брюквенном соусе, рядом с разварной говядиной, розоватые ломти окорока сдабривал пролитый поминальный кисель.
— Прекрасная молодежь идет нам на смену, — икнув, сказал бритоголовый борец за нравственность юношества, — и вы уж замолвите за меня словечко перед госпожой Май. Я ведь рыскал неустанно, чтобы помочь раскрыть это таинственное дело.
— Да, без вас мы бы еще долго плутали в потемках, — согласился Самсон, — и Фалалей так считает.
— Ему хорошо, он у матушки под крылом греется. — Тоцкий качнулся. — Он свое счастье не потерял.
— Да, прекрасная была девушка, красивая. Чем-то напоминала доктора медицины из Дамаска.
— Какого доктора?
— Жозефину де Пейрак, — заплетающимся языком выговорил Самсон, — впрочем, Фалалей должен установить ее другое имя. И скажу вам по секрету, она тоже тайно венчалась.
— Ну ее к черту, — отмахнулся Тоцкий. — Я хочу жениться. И даже не столько жениться, сколько родить детей. Коли уж они такими хорошими вырастают, как Митя Буданов…
— И как Паша Челышев, да и Егор Пряхин тоже молодец….
— Госпожа Май обещала заказать мне цикл статей о брачных играх животных…
— Помню, договор сам писал, — подтвердил Самсон, ловя вилкой убегающий огурец. — Сделаем.
— Мне деньги нужны, чтобы мои сыновья ни в чем не нуждались. Тоже хочу побаловать, отечески направлять к мадам Горшениной. Давайте скажем ей прямо сейчас?
— А как?
— Прямо. Пойдем и скажем — вон она сидит рядом с Аграфеной.
— А кто такая Аграфена?
— Ну эта, из театра. В общем-то, ничего. Только тощая. Может, откормится? Боюсь, у нее будет мало молока, чтобы кормить детей.
— А разве у нее есть дети?
— Нет, но будут, если я на ней женюсь.
— Нет, Аграфена мне не нравится, Авдотья лучше. Она, я вижу, веселая, румяная… Это ведь она труп нашла?
— Она, — ответил, пытаясь приподняться, Тоцкий. — Но она уже замужем. Вон ее муженек у окна валяется. Уже набрался.
— Ты куда, друг? Брат! Не оставляй меня!
Либеральный ветеринар выбрался из-за стола и, шатаясь, пошел в другой конец комнаты. Там он попал в объятия Иустина Немытаева, который крепче всех держался на ногах.
— Господин Тоцкий, ближайший сподвижник покойного просит слово! — возвестил Немытаев, но гул не стихал.
Сподвижник, вцепившись в хозяина чайной, попытался перекричать гам:
— Господа! Господа! Союз либеральных ветеринаров просит слова! Я хочу… хочу выпить за наше будущее! То есть за нашу дорогую гостью — мадам Горшенину! Мадам — за вас. Гусары стоя пьют за дам.
Приятная соседка Аграфены, в скромном черном платье и в простой шляпке с вуалеткой, дружески улыбнулась ветеринару.
— Мы делаем одно дело! — продолжил Тоцкий. — Каждый на своей ниве! И в будущем о нас сложат саги и эти, как их, эпосы… Я не сержусь на вас, мадам, хотя и я был неправ! Если бы я приник к вам с открытой душой и с чистым сердцем… Но разве я знал? Простите меня!
