Тронулись дальше.
Полы халата цеплялись за кусты колючек, под ногами стали попадаться камни. Где-то близко журчал ручей. Тропка опустилась в неглубокий овраг, завиляла между кустами и вывела наверх. Огромные каменные глыбы встали на пути.
Раджими приостановился на мгновение, всматриваясь вперед, и зашагал уже смелее.
– Стой! Кто идет? – раздался из темноты голос.
Тишина была ответом. Юргенс и Раджими, точно по команде, бросились на землю.
– Кто здесь? Выходи! – приказал кто-то требовательно справа.
Раджими, извиваясь, точно змея, ползком устремился назад, в овраг, по дну его. Юргенс едва поспевал за ним на четвереньках.
Бах! – полоснул выстрел и гулко отдался в ушах. – Бах!.. Бах!..
Сзади беглецов слышались сдержанные голоса. Юргенс обернулся – никого не видно.
«Бежать! Уйти!.. Темно – не найдут».
Впереди чернели контуры рощи. Там, и только там, спасение!
Вот и сухое русло. Теперь до рощи недалеко. И туг можно бежать, уже не пригибаясь. Во рту пересохло. Дыхание вырывалось со свистом. Раджими бежал впереди, и Юргенс с трудом настиг его.
– Проклятье! Как могло получиться?.. Кому мы доверились? – прошептал он.
Снова раздались один за другим три выстрела, пули с визгом прошли поверху, и опять раздался требовательный и грозный окрик:
– Ложись! Не уйдете!
Юргенс вынул из кармана восьмизарядный «вальтер».
Нужно было передохнуть, отбиться и выиграть хотя бы одну-две минуты.
Мозг работал, несмотря на физическое изнеможение, четко и ясно. Юргенс прекрасно понимал, что мертвый он никому не нужен, что стреляют не по нему, а поверху, для острастки, что его хотят измотать, загнать и взять живым.
– Стой! – уже совсем близко раздался требовательный голос.
– Стой! – как эхо, отозвался другой.
Юргенс решился на крайнее средство: он дал подножку Раджими, сбил его с ног и укрылся за его телом.
– Что вы делаете? – с хрипом вырвалось у Раджими.
– Лежите, – приказал Юргенс и послал в темноту один за другим четыре выстрела.
В ответ раздался чей-то сдержанный смех.
Юргенс выстрелил еще раз.
– За что вы губите меня? – взмолился Раджими и попытался вырваться из-под тяжелой руки Юргенса.
– Тише… – прошипел Юргенс.
Раджими сделал попытку освободиться.
Юргенс скрипнул зубами и пустил шестую пулю в затылок Раджими. Тот вздрогнул и замер.
«Осталось два патрона», – подвел итог Юргенс.
Дышать стало легче. Он ползком стал пятиться назад и почувствовал под собой траву. Значит, совсем рядом роща. Он полз минуту… две… три по мягкой душистой траве. А когда ноги уперлись в кустарник, быстро вскочил на ноги. Вскочил – и точно врос в землю: перед ним стоял человек. Удар… «Вальтер» отлетел в сторону. Рука повисла, как плеть.
– Сюда, товарищ майор! – крикнул человек.
Подошли двое. Человек чиркнул спичкой, зажег папиросу. Юргенс вгляделся в его лицо.
Перед ним стоял Ожогин.
Минуло несколько лет…
Экспресс, оставив позади себя русские просторы и так похожие на них польские пейзажи, стремительно мчался на запад. Длинный шлейф из дыма и пара, то густо-черный, то серый, волочился следом, стлался по крышам вагонов, залетал в окна и бесследно таял в синеве августовского дня.
– Одер! – громко сказал кто-то.
И все, кто сидел, лежал, читал, спал, потянулись к окнам.
Поезд пересекал границу Германской Демократической Республики.
Андрей и Алим – делегаты от московского студенчества на Всемирный фестиваль молодежи и студентов – тоже подошли к окну и всмотрелись. Вот она, Германия, та самая, откуда пришла страшная война, залившая кровью землю, опустошившая города, села, деревни… Друзья молчали, вспоминая тяжелые картины недавнего прошлого.
…В жаркий полдень поезд вошел в застекленную галерею Восточного берлинского вокзала и застыл у перрона. Заиграла музыка, долетел шум приветственных голосов.
Андрей и Алим, взволнованные, остановились у выхода. Выбраться из вагона было не так просто: перрон заполнили тысячи юношей и девушек. Они обнимали гостей, жали им руки, преподносили цветы.
Зазвучал гордый, боевой гимн демократической молодежи. Показалось, что перрон раздвинулся и вокруг стало еще светлее, наряднее, праздничнее.
Накануне открытия фестиваля друзья пришли на Потсдамскую площадь, на ничем не обозначенную и не очерченную границу двух зон – западной и восточной, – на границу двух миров.
На той стороне толпилась молодежь, слышались выкрики, споры. Улицу преграждали штуммовские полицейские, не пропускавшие в восточный сектор Берлина. Откормленные, вооруженные американскими пистолетами и дубинками, они теснили толпу, а она все росла и росла. Молодые руки крепко держали и поднимали высоко над головой алые стяги, плакаты с изображением голубя мира.
Росла толпа, росло напряжение, рос шум голосов… Перед полицейскими развернулось и заплескалось на ветру большое голубое знамя.
