Никита Родионович с удивлением посмотрел на Вагнера, стараясь понять, почему он держит себя с гостем подчеркнуто резко.
– Я не пойму… – начал было Моллер.
Но старик перебил его:
– Понимать нечего… Вы, я вижу, опять принялись за старое ремесло?
– Я бы вам не советовал…
Моллер неожиданно встал, двинул стулом, выпрямился и, бросив на старика взгляд, полный злобы, быстро направился к выходу.
– С ним нужна большая осторожность. Это известный гестаповский агент! – возбужденно проговорил Вагнер и зашагал по комнате.
В тот же день к Вагнеру неожиданно пришел руководитель антифашистской группы города Генрих Фель. Он жил далеко за городом, связь с ним поддерживалась через других лиц, и нужны были чрезвычайные причины, чтобы старый Фель совершил далекое путешествие.
Ознакомившись с характером дела, по которому пришел Генрих, Вагнер решил тут же подняться в мезонин к своим квартирантам.
– Вы понимаете, товарищ Ожогин, – торопливо начал он, – мой друг не знает русского языка, а у него в доме умирает русский, бежавший из тюрьмы. Я думаю, что повидаться с ним будет лучше кому-нибудь из вас… Умирающий, очевидно, хочет сказать что-то важное, а Генрих понять его не может. За старого Феля я ручаюсь, можете не опасаться.
Ожогин и Грязнов некоторое время колебались, но уверения и просьбы Вагнера заставили их решиться на знакомство с Фелем.
– Я его подготовлю и приведу сюда! – радостно сказал Вагнер. – Здесь нам никто не помешает, – и он вновь спустился вниз.
Через полчаса в комнату друзей вошли Фель, Алим и Вагнер.
Генрих был высокий, костистый, сильно сутулящийся человек. Долгая и тяжелая жизнь труженика оставила на его широком лице глубокие морщины.
Фель отрекомендовался путевым обходчиком железной дороги. Выразив свою радость по поводу встречи с русскими товарищами, он рассказал, что привело его к Вагнеру. Сегодня утром, обходя свой участок железнодорожного пути, он наткнулся на человека, лежащего в кустах. Генрих вместе с женой перенес неизвестного к себе в сторожку. С большим трудом его привели в сознание. У него две раны: одна – в области живота, другая – в правой части груди. Он потерял много крови, часто бредит и, как полагает Генрих, говорит по-русски. Неизвестный откуда-то бежал, его преследовали, ранили, но подробности понять невозможно.
Рассказ старого Феля взволновал Ожогина и Грязнова. Надо было что-то предпринять без промедления. Но следует ли идти кому-нибудь из них? Не будет ли это большой неосторожностью? Решили, что с Фелем пойдет Ризаматов.
…До конца города Ризаматов и Фель ехали в трамвае. Здесь, у старинных ворот, была конечная остановка, дальше начиналась шоссейная дорога, пересекавшая открытую местность.
Генрих пошел впереди, Алим – за ним, на значительном расстоянии: таков был уговор.
Солнце уже клонилось к закату. Идти было приятно, тело обвевал легкий ветерок. На горизонте вырисовывались контуры густого лесочка, тянувшегося в обе стороны. Алим с особым удовольствием вдыхал чистый воздух лугов.
Когда солнце скрылось за горизонтом, Фель и Ризаматов пересекли двупутную железную дорогу и по узкой тропе, идущей параллельно ей, пришли к сараю.
В сарае на деревянном сундуке лежал человек. На вид ему можно было дать лет сорок, не меньше.
Услышав, что кто-то вошел в сарай, человек с трудом открыл глаза и посмотрел на Ризаматова.
– Здравствуй, товарищ, – опускаясь на землю, произнес Алим и взял его за руку.
Раненый сделал усилие приподняться, но ответил лишь легким пожатием руки и заплакал. Он плакал беззвучно, слезы одна за другой катились по небритым щекам.
На груди у него Алим увидел выжженную цифру «916» – клеймо! Алим вздрогнул:
– Я свой, русский, комсомолец. Расскажи мне о себе, товарищ…
Глаза раненого засияли. Превозмогая боль, часто останавливаясь, он начал говорить:
– Зовут Василий… Кленов… Двадцать шесть лет, танкист, лейтенант. Попал в плен под Киевом. Башню танка заклинило снарядом, был контужен… В Тамбове у меня мать, отец… В сорок втором году перевели сюда, на немецкий завод…
Кленов говорил еле слышно, с трудом выговаривая отдельные слова.
