Убедившись, что опасность миновала, гитлеровцы стали садиться в машины.
Неожиданно со стороны вокзала раздались, с небольшими промежутками, три оглушительных взрыва.
– Это еще что? – спросил один из немцев.
– Вероятно, бомбы замедленного действия, – высказал предположение другой.
Однако, когда поднялось пламя, то стало ясно, что взрыв произошел не на вокзале, а ближе к центральным улицам. Затем последовал еще один взрыв; он был вдвое сильнее, чем предыдущие.
– Кажется, бомбы замедленного действия тут не при чем, – опять сказал кто-то. – Уж не десант ли?
Никто не ответил. По-прежнему доносились одиночные, беспорядочные выстрелы и короткие очереди автоматов.
Домой Ожогин и Грязнов попали на рассвете. Неоднократные попытки пробиться в город ночью оказались безуспешными: улицы были оцеплены гестаповцами и эсэсовцами. Никакие пропуска не имели силы. Кибиц, поскандаливший с унтер-офицером и назвавший себя сотрудником Юргенса, получил в ответ оскорбление:
– Сиди, крыса, пока цел!
Разъяренный Кибиц приказал Ожогину трогать машину.
Унтер-офицер отскочил в сторону, но тотчас вслед раздались две очереди из автомата, и машина со скрипом осела. Пули изрешетили задние покрышки и камеры.
– Для тебя что, закона нет? – подбежавший унтер-офицер разразился бранью. – Эй, сюда! – оглянувшись, позвал он кого-то.
Подбежала группа вооруженных солдат.
– Отгони машину с дороги, вон туда… – показал рукой унтер-офицер.
Ожогин попытался объяснить, что на спущенных баллонах ехать нельзя.
– Вылезайте! Быстро вылезайте! – приказал унтер-офицер.
Едва Кибиц и друзья вышли из машины, как последовал категорический приказ:
– Туда ее… к чертовой бабушке…
Солдаты, как показалось Никите Родионовичу, с нескрываемым удовольствием ухватились за маленькую малолитражку, перевернули ее несколько раз и свалили в кювет.
– Что творится! – только и смог прошептать удрученный Кибиц.
– Пойдемте пешком, – предложил ему Ожогин.
– Не пустят.
– Тут не пустят, – пройдем в другом месте, – вмешался в разговор молчавший до этого Грязнов.
Кибиц согласился. Они прошли назад и свернули в первый попавшийся переулок. Впереди послышались грохот и лязг: в город шли танки. Около двух десятков машин с вытянутыми орудийными стволами промчалось на большой скорости, подняв густое облако пыли.
В первом переулке тоже стоял автоматчик. Он пропустил Ожогина, Грязнова и Кибица мимо себя, но предупредил, что дальше стоит еще патруль.
– Тогда и идти незачем, – разочарованно сказал Кибиц.
– Ничего, идите, – и автоматчик шепнул на ухо пароль.
На вопрос Грязнова, что произошло в городе и чем вызвана тревога, немец рассказал, что во время бомбежки аэродрома партизаны подорвали водокачку на станции, казарму, где размещался батальон эсэсовцев, произвели налет на комендатуру и подожгли ее.
– Откуда тебе это известно? – спросил Кибиц, как обычно резко.
Солдат хмыкнул:
– «Откуда»! Я спал в казарме и если бы случайно не вышел, то и мне капут бы был. Все завалилось!
– А много их, партизан? – задал вопрос Ожогин.
– Дьявол их знает… Не видел ни одного… Обер-лейтенант сказал, что партизаны проникли в город, и приказано всех задерживать. К утру изловить должны.
Тройка опять зашагала по узенькому переулку. На востоке уже светало, и можно было разглядеть фасады домов.
Неужели партизаны Кривовяза произвели налет на город? В практике бригады Кривовяза были случаи, когда партизаны специально уведомлялись о времени бомбежки того или иного объекта. Они подтягивали к этому объекту силы и, когда среди врагов поднималась паника, совершали налет. То же самое, возможно, произошло и сегодня.
Если партизаны находятся еще в городе, удастся ли им без больших потерь прорваться сквозь цепи гитлеровцев, опоясавших город несколькими кольцами?
Обменяться вслух мнениями друзья не могли: с ними был Кибиц. Он шел в середине, выкидывая вперед свои тонкие, с большими ступнями ноги и низко опустив голову.
На Административной улице Кибицу повстречался знакомый офицер-эсэсовец. Несмотря на очевидное нежелание офицера вступать в беседу, Кибиц после приветствия ухватил его за рукав и спросил:
– Неужели в городе партизаны?
Чтобы отделаться от назойливого знакомого, офицер ответил:
– В городе паника, а не партизаны. А паника – это еще хуже. Пока никто ни одного партизана не видел, а болтают…
– Но взрывы, но поджог комендатуры… – начал Кибиц.
– В городе и без партизан много головорезов… Простите, я тороплюсь, – офицер козырнул и быстро удалился.
Когда Ожогин и Грязнов подошли к своему дому и сказали об этом Кибицу, он необычно вежливо попросил проводить его до квартиры – один он не решался продолжать путь.
Юргенса приближающаяся развязка не волновала. Перед глазами все чаще и чаще вырисовывалось дробное число «209/902».
Вызвав на утро Ожогина, Юргенс распорядился приготовить постель и начал раздеваться. Ложась, он бросил служителю:
– До восьми не будить, – и, что-то вспомнив, добавил: – Разве только, если будут шифровки.
