И Марго уединилась в ванной.
Сквозняк.
В парижских квартирах вечный сквозняк, будто главная забота парижан чистый воздух. Марго сняла с себя одежду, выданную Аурелией и влезла в вану. Повесив распылитель душа на верхний крючок, Марго повернула латунную рукоять крана, и из распылитела брызнула теплая вода. Горячую никак невозможно было сделать. Хотя если закрыть глаза, то…
…кажется, что стоишь под дождем. Тогда вода кажется теплее. Хотя Стрельцова уже начала находить определенную прелесть в местном температурном режиме — он взбадривал как нельзя лучше. После такого душа никак невозможно размякнуть и наслаждаться распаренным докрасна телом. Можно только быстренько вымыться и быстренько вытереться досуха полотенцем, потом одеться и только после этого почувствовать себя чистым, легким и наконец-то перестать мерзнуть.
Катька застегнула последнюю пуговицу, взглянула на себя в зеркало и поняла, что спать не хочет ни в коем случае. Вернувшись в комнату, она убрала на плечики брошенный после работы костюм робота-пришельца и подошла к синтезатору.
Напялив на голову наушники, Стрельцова взяла несколько гармоний, но петь было поздно, да и не успокоило бы это Катьку. В сердце ее проснулось неясное томление. Вернее ясное. Эдик. Чертов Эдик, который ей кинул бонусов и пропал, теперь не давал Катьке никакого покоя. Она чувствовала себя озверевшей голодной волчицей. И уже предвидела чем это может кончиться.
Ничего хорошего. Она нажрется, заявится к Эдику в номер и будет домогаться до него непристойным образом. А тот… Может быть уступит, а возможно и нет. Кто его знает. Но Репеич тогда устроит артистке Стрельцовой веселую жизнь.
Она стянула со вздохом наушники и выключила инструмент.
Вывалила на кровать деньги и начала пересчитывать. Это отправить Максе и маме. Это нужно отложить для дальнейшей жизни в Москве. Кое-что надо же выделить и для покупки зимних шмоток и для записи новых песен. Ангажемент дохленький, но все-таки он есть. Нельзя останавливать машину.
Разложив кучки, Катька решила прогулять стольник. Пойти куда-нибудь в ночное заведение и купить на все деньги выпивки. И напиться. Стольника было жалко, но меньше тут не катило.
Раскрыв паспорт на последней странице, Стрельцова долго смотрела на фотку милого, белокурого карапуза, потом поцеловала ее и спросила:.
— Ты же простишь, если твоя мамочка сегодня нажрется? — спросила Катька у фотки и сама ответила. — Простишь. Потому что мамка денежки зарабатывает, а на денежки Максимке купят велик и ролики, когда он вырастет. Ну и все такое. А если мамка сейчас не нажрется, то она кого-нибудь завтра пошлет. А посылать никого нельзя, потому что… Потому что и так уже поцапалась сдуру с Репеичем.
Стрельцова сунула паспорт в карман, одела куртку и снова почувствовала себя так, будто ей шестнадцать (а не двадцать два) и она готова на любые подвиги. И не нужно посылась деньги Максе. А можно рисковать своей жизнью, как заблагорассудится.
Выйдя в коридор, Катька оглянулась и прислушалась — нет, никого. На цыпочках она подкралась к дверям Эдика и осторожно постучала костяшками пальцев. Звук как-то очень печально и одиноко раздался в гулкой тишине коридора. Странно, но даже в комнате лабухов была тишина, хотя они каждый раз продолжали после работы пивком. Катька стукнула посильнее и приложила ухо к двери. Тишина. Басист точно куда-то пропал или просто упорно дрых.
По томительной пустоте под ложечкой Катька поняла, что сегодня ей не видать никакого Эдика. И скорее всего напьется она в одиночестве. Чтобы немного поднять себе настроение, Катька сунула в уши динамики плэера и нажала кнопку.
Кассету подарил Кабан.
По пьяни он рыдал и говорил, что всю жизнь хотел играть в джазе на трубе, а вместо этого продает всягий говно-попс по деревням великой и могучей. На вопрос Катьки что Нарышкину помешало осуществить мечту, он тяжело вздохнул и сказал, что надо квартиру покупать, семью заводить, а музыкой заработать — немыслимое дело. Это надо быть Майлсом Дэвисом или Кейтом Джарретом. Потом в припадке пьяного отчаяния Кабан свалил все свои кассеты в мешок, и всучил его Стрельцовой вместе с дешевеньким корейским плеером.
И Катька стала слушать джаз. Сначала он ей не нравился — слишком сложные ритмы и ходы запутывали. Все равно ведь, музыка — это то что ты можешь промурлыкать под нос или проорать в душе, когда тебя прет. Музыку с кассет Кабана-Нарышкина промурлыкать было нельзя.
Но, поскольку из других кассет у Катьки была только Агузарова, Цой и Пугачева, то время от времени приходилось слушать то, что всучил Кабан.
Но как-то раз возвращаясь к себе в нору из «Манхеттена», замотанная, подравшаяся с ментом на входе в метро и рыдающая после этого в пустом грохочущем вагоне Катька поняла, что музыка ночного города, метро и музыка в ее наушниках — сродни. И ее прикололо на эти две кассеты по полной программе.
Именно в этот момент она стала жительницей большого города, а дотоле была деревня-деревней.
