Меж тем шум от неслыханного происшествия не затихал. Приходили дядья по матери Александр и Иван Желябужские вместе с бабкой Феодорой, ураганом пронесся буйный дядя по отцу Гаврила Васильевич Хлопов, и все обещали с Протасьева с живого шкуру содрать. Сотник уже не рад был, что ввязался в дело, которое по всем признакам должно было служить прологом его взлета по служебной лестнице, но доставляло лишь одни хлопоты. Пока же он держался, мысленно проклиная царский двор самыми последними словами.
С треском отворилась дверь, и в сени зашел злой, как черт, Михаил, сопровождаемый своим спальником, молодым стольником, ровесником и другом Глебом Морозовым. Не обращая внимания на собравшихся в сенях людей, он, слегка прихрамывая, направился прямо к дверям в покои Марии. С хрустом сглотнув слюну, Протасьев бросился наперерез, широко расставив руки в стороны, словно собирался заключить царя в свои объятия.
– Нельзя, государь! Не велено!
Михаил остановился и свирепым взглядом пригвоздил стольника к месту.
– Пошел вон! – прохрипел он зловещим шепотом. – Смерти ищешь?
Протасьев со слезами на глазах упал на колени перед царем, продолжая при этом преграждать ему путь.
– Государь, не гневайся на раба на своего, не велено мне пущать тебя!
– Кто смеет царю повелевать?
– Матушка Великая государыня Марфа Ивановна велит голову отсечь, коли ослушаюсь!
Побелевший от гнева Михаил выхватил из ножен саблю, висевшую на боку Глеба Морозова, и приставил к горлу сотника.
– Ты не доживешь! Я тебя сам зарублю!
Стальное острие медленно вдавливалось в незащищенную шею чуть выше кадыка. Из образовавшейся раны потекла кровь.
– Ой, больно-то как! – ревел белугой Протасьев, не делая ничего, чтобы изменить положение. – Пощади, государь!
При виде струйки крови, текущей по шее сотника, глаза Михаила свирепо засверкали. Сзади подошел Морозов и мягко, но решительно забрал саблю из рук царя, вложив ее обратно в ножны. Михаил вздрогнул, глаза его потухли.
– Убирайся! – устало произнес он, обращаясь к стрелецкому сотнику. – Следующий раз не пощажу!
Протасьев тут же перестал лить слезы, стер ладонью кровь с горла и, оправив свои щегольские, желтого хоза сапоги[123], спокойно отошел в сторону. Выглядел сотник при этом вполне удовлетворенным. Он сделал, что мог, и обвинить теперь его было не в чем.
Царь зашел на женскую половину и по проходным сеням быстрым шагом направился в личные покои Марии, пугая по дороге своим решительным видом сенных боярышень, постельниц и комнатных баб. На выходе из сеней столбом стояла Мария Милюкова. Высокая, худая, как куреная вобла[124], женщина, одетая во все черное, скорее походила на инокиню, чем на верховую боярыню.
– Государь! Негоже мужчинам без особого на то разрешения на женской половине находиться! Грех большой! Идите лучше обратно, пока ваша матушка не прознала.
Михаил посмотрел на придворную даму с искренним изумлением, смешанным со сдержанным негодованием.
– Мария Семеновна, ты, часом, не забыла, сколько мне лет, а заодно что я – царь? Я здесь не потому, что хочу, а потому, что могу. А теперь можешь сама идти, куда хочешь. Я тебя не задерживаю.
Старая наушница сокрушенно покачала головой.
– Все озоруешь, царь-батюшка? Вот я Великой государыне расскажу про твои шалости. Пусть голубица наша попечалится о чаде своем неразумном…
– Глеб, – не выдержал Михаил, – уведи ее с глаз моих!
Царский спальник вежливо взял Милюкову под локоть, но та сердито оттолкнула его руку.
– Отпусти, охальник! Чего удумал? Я пойду к матушке Великой государыне. Все ей про вас расскажу!
– Иди-иди… – смеясь, махнул ей вслед Морозов. – Вот заноза!
– Государь, – повернулся он к царю, – путь свободен!
Но Михаил его уже не слышал. Стремительно распахнув двери покоев, он ворвался в девичью горницу, распугав стайку девушек-постельниц, которые при виде его с громким визгом разбежались в разные стороны. Однако самой Марии в комнате не было. Поймав за руку одну из служанок, он резким тоном потребовал объяснить, где находится его невеста. Испуганная девушка упала перед царем на колени.
– Там! – неопределенно махнула она рукой в сторону задних покоев.
Царь нашел Марию в ткацкой светелке. Встревоженная девушка сидела у красного окна за пяльцами в окружении сенных боярышень, бывших ее сверстницами. Жестом успокоив их, она встала и направилась навстречу Михаилу. Стесняясь присутствия посторонних, царь осторожно взял руку невесты в свои ладони и спросил, приглушив голос почти до шепота:
– Что случилось, милая?
– Не знаю, государь! – ответила Мария, бросив застенчивый взгляд на застывших от любопытства подруг, и мягко освободила руку. – С самого утра сидим как потерянные. Неведомо, кем подобное решение принято.
– Ничего и не знаешь?
– Ничего, Миша!
На глаза Марии накатили слезы обиды. Не сдержавшись, она отвернулась от царя и громко всхлипнула. Михаил нахмурился.
– Зато я знаю! Ты подожди еще немного. Скоро все закончится. Слово даю!
– Глеб, пошли! – кивнул он на ходу своему наперснику.
