Съев закуски и выпив по бокалу хорошего вина, Катя откинулась в кресле. Ей не терпелось начать разговор, но что-то в движениях и взгляде собеседника останавливало ее. И только когда мужчина допил бокал и отодвинул тарелку, она сказала, подавшись вперед:
— Дело, кажется, все более и более запутывается. Тот, кого я разыскиваю, оказывается, работал в театре, и он — исчез.
— Да? — но Кате показалось, что ее собеседник ничуть не удивился. — Ну, что ж! Чего-то подобного я ожидал.
— Почему? — с удивлением спросила Катя. — У вас были какие-то подозрения?
— Ничуть! Просто интуиция, которая редко ошибается. — А потом добавил тише: — Круг все более и более сужается. Ты не находишь?
— Нахожу… Кто там у тебя следующий в списке?
— Супруги Колосовы.
Он вздернул голову вверх. Супруги Колосовы были убиты несколько дней назад на даче. Говорили, что залез какой-то приезжий гастарбайтер и убил их. Никто не видел его, но все были уверены — это сделал один из тех, кто строил дома в округе. И только Константин Петрович прекрасно понимал, что этого «гастарбайтера» никто никогда не увидит, и тем более не поймает.
Колосовы переехали на новое место жительства. Вряд ли у Кати их новый адрес, пока она найдет, пройдет время. Не стоит ее тревожить раньше времени. Пусть пока побудет в неведении о случившемся. Он сам постарается принять меры. По своим каналам.
— Я все думаю о теме своей диссертации, — тихо сказала Катя. — И прежде всего, о Буллите, сыгравшем такую важную роль в русско-американских отношениях, и вообще в дипломатии двадцатого века…
Роман шел с трудом, не то чтобы не было вдохновения… Оно было, но отвлекали дела разного рода, большие и мелкие. Он рвался к театру, к пьесам. Пространство театра было для него священным, как и тогда, в далеком незабвенном Киеве: как тогда замирало его сердце от рампы, от золотистых солнечных пылинок, пляшущих в воздухе!
О, волшебная пыль театра. Незабвенное время.
При малейшей возможности он играл, актерствовал. Он был готов играть всю жизнь и неважно кого, само упоение игрой, словами, которые вроде бы принадлежат тебе, но в то же время другому персонажу… Эта возможность побыть другим человеком, оторваться от бренности мира, который давил немыслимой тяжестью.
Жизнь упорно возвращала его к роману. Он порой ненавидел его, как ненавидят кандалы, которые ты надел на себя сам. Он понимал, что этот договор он волен в любой момент расторгнуть: он никому не был обязан и был в этом смысле вольной птицей.
Только, пожалуй, самому себе.
И еще Господу Богу…
Мысли его вернулись к Киеву.
«Весной зацветали белым цветом сады. Одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты!»…
«И было садов в Городе так много, как ни в одном Городе мира…»
Так писал он о Киеве, где ему посчастливилось родиться.
Как же Булгаков любил свою малую родину — сильно, пламенно и нежно! Тосковал по ней и рвался туда — к вольному ветру и Днепру. Он подумал, что людям никуда не деться от городов, где они родились, и от прошлого, заключенного в этих городах. Воспоминания детства самые стойкие, потому что время в детстве обладает странной парадоксальностью. Оно течет быстро и одновременно медленно. Каждое событие пролетает мгновенно и вместе с тем растягивается до бесконечности.
В последнее время он часто вспоминал и родителей. С обеих сторон — это был род священников, то есть людей особого духовного склада, приверженцев традиций и внутреннего порядка.
Вспоминал он и дом на Андреевском спуске, хотя до него семье несколько раз приходилось менять жилье. Воздвиженская, Госпитальная, Прозоровская… Обычно при доме был садик, который являлся полноценной частью домашнего обихода.
Мать любила возиться с цветами. Возделывать клумбы, цветники.
С легкой материнской руки — а она вообще была женщина легкая, звонкая — быт преображался в бытие: восходили, колосились цветы, росли дети, дом был наполнен смехом, весельем и радостью. Мише запомнился ее смех и обращение к ней было под стать сути и характеру: «Мама, светлая королева!».
Потом — «светлой королевой» он назовет Маргариту. Не есть ли это один корень вечной женственности, обращенной в мир?
Именно зеленые краски Киева, его многоцветье, белые свечки каштанов впечатались в память маленького Миши. Это было так здорово — открыть глаза, подойти к окну и увидеть сад, кусочек сада-рая.
Своих главных героев он тоже наградит садом. В доме-особняке в саду близ одного из Арбатских переулков поместит Маргариту, Мастеру достанется подвал — скромный приют, но во дворике — садик, еще будут лепестки роз, книга и, конечно, — Маргаритины глаза.
Он вспомнил панораму «Голгофа», которая была открыла около польского римско-католического костела в специально построенном круглом павильоне. Там была воссоздана сцена казни Христа.
