Буллит понимал, что в стране, где развита шпиономания и все за всеми следят, вряд ли он мог избежать этой участи. И роман был окрашен этими тонами кровавых зарниц политических процессов, подозрительности, страха и тревоги. Его беспокоила и Луиза, которая, по слухам, спивалась все больше и больше, и уже ничем, растолстевшая и обрюзгшая, не напоминала любовь его молодости.
Пожалуй, нет ничего мимолетней и печальней молодости. Вот и его старый друг Фрэнсис Фицджеральд с такой тоской воспевал ее быстротечность и неумолимость, что порой от этого пересыхало в горле.
Что он делает здесь, наивный мечтатель, собиравшийся войти в историю? Кто позволит ему сделать это? Ну, разве он не безумен? Что значат его мечты и желания, когда СССР превращается в один громадный лагерь, где становится почти физически трудно дышать.
Приемы в посольстве, где были животные из цирка и о которых говорили и шептались в Москве, не производили на человека, ради которого он все это и затевал, ровным счетом никакого впечатления. Иногда Буллиту казалось, что о нем все забыли, и он, как стойкий оловянный солдатик, стоит на своем посту, всеми забытый и брошенный.
Но работа была работой. Нужно было налаживать контакты, вести аналитическую разведку, в том числе среди рядов московской интеллигенции. Он взял на прицел одного автора, которому, как говорили в кулуарах, покровительствовал сам Сталин.
Более того, говорили, что это любимейший автор вождя, Михаил Булгаков. Хотя первое место было занято Горьким, но Булгаков был любимцем. Он нес с собой дух Фронды и свободы.
Поставить в самом сердце кумачовой Москвы «Белую гвардию» — пьесу, где показана жизнь по ту сторону большевизма, жизнь белых, «мелкобуржуазного элемента», как писали в газетах, для этого нужен был особый талант и смелость. Но раз сам Джозеф Сталин полюбил эту пьесу, значит, он не такой тиран, каким кажется, и ему не чужды сентиментальность и любовь к искусству. Или здесь был еще более тонкий расчет, чем он, Уильям Буллит, мог себе вообразить.
Здесь была загадка. И как каждая загадка она требовала разгадки. Но тайна ускользала от него, это мучило и тревожило.
Он сам несколько раз был на представлении «Белой гвардии», пытаясь через Михаила Булгакова приблизиться к разгадке писателя, а вместе с тем и Сталина.
Позже на представлении «Дни Турбиных» он познакомился с писателем и его женой Еленой, по-европейски элегантной женщиной, он отметил про себя, как же тот напоминает старину Фицджеральда.
Буллит пытался создать разветвленную агентурную сеть. Как и подобает настоящему дипломату. И потому один из агентов следил за М.А.Б. и слал ему донесения.
Самое интересное было в том, что никто не предполагал, кто же был этот соглядатай в самом близком и тесном кругу писателя…
На работе готовность была номер один. Вадим понял это сразу, как только переступил порог офиса. Все были тут. Варвара Епифанова кивнула ему и, опустив глаза, раскрыла блокнот.
— Так! Все в сборе? — Шеф обвел собравшихся взглядом. — Вадим, тебе от лица всего коллектива искреннее сочувствие в связи со смертью родителей.
Он кивнул. В горле стоял комок.
Варвара, сидевшая рядом, сжала его руку, но он сердито мотнул головой. Всякая жалость и сочувствие были для него оскорбительны.
— Спасибо.
— Если что, обращайся, — сказал шеф. — Не стесняйся. Ну, а теперь я перехожу к делу. Мы собрались тут в связи с чрезвычайной ситуацией. Дело в том, что по Москве прокатилась череда смертей сотрудников бывшего элитного подразделения КГБ, структурная единица аналитического отдела. Что стоит за всем этим? Я не знаю. К нам поступил заказ: отработать это дело и посмотреть, куда ведут нити. Дело, скажу сразу, сложное и муторное, потому что многих исходных данных мы не знаем. Приходится фактически плавать в темноте. Что не совсем приятно, как вы сами понимаете. Но делать нечего: работа есть работа. Кстати. Все они сейчас на пенсии. По сведениям, которые имеются у меня, в живых пока трое. Один из них скрывается. Эти люди не должны знать, что находятся в разработке, иначе можно спугнуть того, кто за ними охотится. Вот такая стоит перед нами задача. Надеюсь, она ясна?
— Яснее некуда, — пробормотал Вадим, рисуя на листе женскую фигуру.
Он поднял глаза и увидел, что все на него смотрят.
— Я хочу сказать, что задание понятно.
— Мы слышали, — мягко сказал шеф. — Не глухие.
— Теперь можно приступать?
— Я, кажется, выразился исчерпывающе.
— Детали мы потом уточним, — вставила Епифанова.
— Вольно. Можете разойтись.
На кухне, где они обычно собирались в перерывах и пили чай или кофе, а иногда и более горячительные напитки, Епифанова сказала, наливая себе кофе из кофемашины:
— Вадим, если хочешь, можем сходить в кино или в боулинг или куда-нибудь еще.
— Это из разряда, чтобы мне не оставаться одному, — мрачно ответил он.
Варвара смутилась.
— Но и вправду лучше быть в такие минуты на людях, — тихо сказала она.
— Я все понимаю, Варвара, солнце мое, я вообще-то держусь. Не пью, не слетаю с катушек, просто, Варечка, все это так больно и тошно, что и жить не хочется.
