Бурцев тянул вестфалца к крутому берегу Вислы. Сбросить пленника вниз, спрыгнуть самому, а там уж как-нибудь на лошадь — и деру… Ага, размечтался!
Нежданно хитрый разворот, подсечка, тычек…
Падая, Бурцев мертвой хваткой вцепился в «шмайсер». Удержать любой ценой, иначе — смерть! Однако штандартенфюрер даже не предпринял попытки завладеть оружием. Опрокинув противника, фон Берберг побежал к своим. Быстро бежал. В обычном доспехе так не побегаешь…
Не поднимаясь, лежа на спине, Бурцев вскинул автомат, прицелился. Если сейчас, да в спину, промеж лопаток — не промахнется! И вряд ли от выстрела с такой дистанции спасет хваленая броня, рассчитанная на мечи и стрелы. Но нельзя! Нельзя, блин… Он побоялся даже садануть по ногам. А ну как шальная пуля пойдет выше, чем следует? А ну как сделает дырку не там, где нужно. С кого тогда будет спрос о милой Аделаиде?
Вестфалец снова все рассчитал правильно. Знал, мерзавец: полковник Исаев не выстрелит. Сейчас, во всяком случае — не выстрелит. От обиды на глазах выступили слезу. Бурцев со злости куснул снег. Холодом обожгло губы и язык. Он смачно сплюнул.
— Ладно, повстречаемся мы еще с тобой, ублюдок — процедил он. — Скоро повстречаемся! На Аделаиду лучше не рассчитывай, гад!
А пули вновь вспарывали воздух над головой и взметали вокруг фонтанчики снега. Монахи-автоматчики быстро смекнули, в чем дело — возобновили стрельбу. Плотным огнем цайткоманда отсекала Бурцева и прикрывала беглеца…
— Вацлав! — надрывался внизу Освальд.
— Ох, ненавижу! — орал Бурцев.
Он перекатился на живот, отполз назад, залег в овражке у самого обрыва. И все шмолил в сердцах по темным пятнам на белом снегу, пока в последний раз сухим голодным лязгом не ударил затвор. Все! В магазине — пусто. А запасного — нет.
— Ва-цлав!!!
Бурцев кубарем скатился на лед Вислы. Зашвырнул бесполезный «шмайсер» в сугроб — пускай поищут, фашики! Все уже были в седлах, все ждали только его.
Уходили вдоль берега. Уносились, сломя головы по снежно-ледяной кромке. И успели-таки вовремя скрыться за спасительным речным изгибом.
Наверное, автоматчики цайткоманды ожидали подвоха, потому и подбежали к обрыву не сразу. Не подбежали, даже — подкрались. Чтобы увидеть, как ветер завьюживает поземкой следы копыт на заснеженном льду.
Ветер выл и смеялся над ними. Было поздно — пешцам не догнать конных. Не догнать и беспощадным невидимым стрелам. Когда из леса к Висле подъехали, наконец, всадники фон Грюнингена, четверо беглецов умчались уже слишком далеко. Ливонская погоня вернулась ни с чем.
… То была дикая и долгая скачка. Изнурительная, безумная, бесконечная. Остановились только тогда, когда взмыленные кони окончательно выбились из сил. Нельзя было уже не останавливаться. Еще немного — и животные падут, а без них — никуда. Требовалась передышка. И пришло время для отложенных объяснений.
— Почему ты здесь, Освальд? — сразу спросил Бурцев. — Почему вы оба здесь, чтоб вам пусто было! Почему не во Взгужевежи? Вы хоть знаете, что там сейчас творится?!
Лицо добжиньца побагровело, перекосилось от ярости. Заиграли желваки. Брови — сдвинуты. Зубы — оскалены. Потом гнев схлынул. Пришло уныние.
— Взгужевежа захвачена, Вацлав. Я выбрался чудом. И унес с собой только одну жизнь врага. Этого мало, очень мало.
Бурцев глянул на Сыма Цзяна. Спросил по-татарски:
— Отряд Шэбшээдея? Раненые?
— Вся мертвая, — потупил взор старый китаец.
— Это были не братья ордена Святой Марии, — хмуро продолжал Освальд. — И не мазовцы. И не куявцы. Над моим замком висит хоругвь с неизвестным мне гербом.
— Что за герб?
Добжинец исподлобья глянул на Бурцева. Невесело усмехнулся:
— С каких пор ты стал разбираться в геральдике лучше меня, Вацлав?
— Что за герб, Освальд? — наседал он.
Нужно было убедиться. На все сто.
Поляк пожал плечами. Процедил сквозь зубы:
— Нехороший герб. Очень нехороший. Изломанный крест.
Добжиньский рыцарь обнажил меч. Точными штрихами вычертил на снегу шесть линий. Вышла свастика.
