Нина Печорская шла, куда глаза глядят и несут ноги. Она миновала перекрестки с улицей Гоголя, Комлева и Толстого. Уже когда она подходила к Варваринской церкви, давно прекратившей не приветствовавшиеся советской властью богослужения, с отбитыми крестами на куполах и вывеской протезной мастерской над входом, ее неожиданно громко окликнули:
— Гражданочка!
Печорская медленно оглянулась. В нескольких метрах от нее был конный милицейский патруль из двух человек. Один милиционер, парень немногим за двадцать, ловко спешился, подошел к ней и удивленно поинтересовался:
— Вы что одна гуляете в такое время?
— А что — разве это запрещено? — с вызовом ответила Печорская, глядя милиционеру прямо в глаза. Нина вдруг с некоторым удивлением для себя осознала, что за последние часы в ее сознании произошли серьезные перемены — страх куда-то улетучился. Она стала другой, более раскованной, что ли. — Уж не арестовать ли вы меня надумали? А может быть, хотите проводить одинокую женщину, чтобы с ней ничего не случилось?
— Ты смотри, как она нам дерзит, — с некоторым изумлением обратился спешившийся милиционер к конному, продолжавшему внимательно изучать Печорскую. — Не помнишь, у нас такая не проходит по ориентировкам?
— Вроде бы не встречал, — неуверенно отозвался второй, с густыми темными усами, делавшими его старше.
— Видно, ей не впервой с милицией общаться, — проговорил пеший. — Давай-ка мы ее в отделение… проводим. Там ей самое место будет. А там и разберемся, что за птица такая нам в силки попалась.
— Она наверняка из этих самых… — сказал конный напарнику. Картинно округлил глаза и криво ухмыльнулся: дескать, по долгу службы такая порода женщин ему хорошо знакома. И как обращаться с ними — ему тоже хорошо известно.
В отделении милиции было тихо. Можно было с уверенностью сказать, что в помещении никого нет. Слева от входной двери в застекленной фанерной будке, напоминающей будочку частника-сапожника, сидел хмурый дежурный сержант с заспанным лицом, вконец расстроенный оттого, что злая планида уготовила ему участь дежурить в новогоднюю ночь, вместо того чтобы сытно подремывать в это время за праздничным столом или принимать в гостях последнюю стопку «на посошок». И вот теперь он был вынужден сидеть в осточертевшей дежурке в холодном и пустом отделении милиции и считать часы до окончания дежурства.
Одно радовало: по приходе домой жинка Дуняша угостит его куском жареной курочки с печеной картошкой и поднесет стопарь-другой беленькой с наколотым на вилку соленым огурчиком в мелких пупырках. И он пусть и с запозданием, но встретит одна тысяча девятьсот сорок восьмой год как положено… Возможно, что наступивший год принесет ему удачу.
Сержант определил Печорскую в одну из пустующих камер, перед этим предварительно обыскав женщину. Чего-то запрещенного при ней не имелось. В карманах лишь позвякивала горсть мелочи.
— Ваше имя и место жительства, — спросил дежурный перед тем, как закрыть дверь в камеру.
Нина промолчала.
— Как вас зовут? — уже громче и сердито обратился к задержанной сержант. И не получил ответа. — Мне что, голос на вас нужно повышать?
Нина отвернулась.
— Ну как знаешь, — безразлично произнес сержант. — Проблем ищешь? Так ты их получишь.
Он запер камеру на два оборота ключа и, вернувшись на прежнее место, что-то записал в амбарную замусоленную книгу, лежащую перед ним на столе.
Утром в восемь часов и пятнадцать минут дверь камеры широко распахнулась.
— Выходите, — прозвучал из коридора мужской требовательный голос.
Печорская вышла и вопросительно уставилась на незнакомого черноволосого капитана милиции, открывшего дверь.
— Следуйте за мной.
Женщина покорно пошла за милиционером, не задумываясь особо, куда ее ведут и с какой целью, — окружавшее ей сделалось безразличным. Если бы ей вдруг объявили, что ее ведут на расстрел, она бы даже не испугалась, а встретила известие смиренно. За ночь, проведенную в камере, Нина не то чтобы успокоилась — она просто сумела привести в порядок мысли, до этого хаотично блуждавшие в ее голове. За них невозможно было ухватиться, тем более додумать начатое и прийти к какому-либо осмысленному логическому заключению.
Время, проведенное в камере, предоставило ей возможность мыслить рационально, трезво воспринимать слова, обращенные к ней, то есть правильно понимать их значение и вложенную в них мысль, и без промедления искать на них подобающие ответы.
Беспомощная растерянность, овладевшая ею сразу после обнаружения трупа Печорского и во время допроса майором, прошла и уступила место состоянию, которое можно было назвать спокойным с долей невесть откуда взявшегося упрямства, чего раньше Нина за собой не замечала.
Печорская и сопровождавший ее капитан милиции прошли по длинному коридору и остановились у коричневой деревянной двери с цифрой «8». После чего милиционер извлек из кармана галифе длинный ключ и открыл кабинет.
— Проходите, — вполне дружелюбно предложил он.
Нина прошла на середину комнаты, где вдоль стен стояли три стола, и остановилась.
