— Ну, по-русски — детский врач.
— Ёлки-моталки! — воскликнул Семён Прокофьич, обращаясь почему-то к Забелину. — Значит, наших ребятишек лечить будет? А, Петрович?
За столом оживлённо загудели. Таёжка смотрела на зардевшееся лицо матери, на отца, чисто выбритого и улыбчивого, и не было сейчас человека счастливее, чем она. Особенно девочка радовалась за мать: Галину Николаевну встретили так, будто она родилась здесь, в Мариновке, потом долго училась в городе и наконец-то вернулась домой.
Таёжка подошла к отцу и шепнула на ухо:
— Спой. Ну, ту песню… нашу.
Василий Петрович кивнул и взял гитару. Первые аккорды прозвучали тревожно и грозно:
И жёсткие мужские голоса отозвались с угрюмой удалью:
Пели задумчиво, со сдвинутыми бровями. И Таёжка вдруг подумала, что её отец когда-то вот так же сидел с друзьями в партизанской землянке, а вокруг летала смерть. И партизаны пели, веря в победу:
Василий Петрович не любил вспоминать о войне, но иногда что-то наводило его на думы о тех нелёгких днях, и он рассказывал дочери про своих боевых товарищей, рассказывал скупо и сдержанно, а потом целую ночь ворочался в постели и курил…
С полуночи гости стали расходиться. Василий Петрович провожал всех до калитки и просил заглядывать почаще.
Утром, чуть засветало, отец разбудил Таёжку и приложил палец к губам.
— Тише. В лес с нами пойдёшь?
— С кем? — не поняла спросонья Таёжка.
— Ну, со мной и с вашими ребятами.
— А что, таксаторы уже приехали?
— Да. Ещё вчера.
Таёжка встала, на цыпочках прошла к умывальнику, потом оделась и заглянула в горницу. Мать ещё спала, разметав по подушке густые ореховые волосы. Во сне она чему-то улыбалась. И Таёжке очень захотелось крепко-крепко прижаться к матери и зажмуриться.
— Не буди её, — шёпотом сказал отец. — Пусть отдыхает с дороги.
Василий Петрович взял карандаш и нацарапал на листке бумаги:
«А засоням — позор. Жди нас к ужину. Очень голодных. Целуем. Василий. Тая».
Василий Петрович прихватил с собой ковригу ржаного хлеба, большой кусок сала и несколько луковиц. Потом они вышли на улицу, осторожно прикрыв за собой дверь.
Во всех концах деревни горланили петухи; во дворах слышался звон тугих молочных струй, хлеставших в подойник, и негромкие окрики хозяек: «Да стой же ты, окаянная!»
От реки тянуло туманом. Где-то высоко в небе, в алеющих облаках, невидимый звенел жаворонок.
Мишка уже проснулся.
Он сидел на крыльце и выстругивал новое берёзовое топорище. У ног его лежал Буран, уставившись на хозяина влюблёнными глазами.
— Отправляемся? — Мишка стряхнул с колен стружки и поднялся. — Я сейчас мигом ребят соберу. И за Сим Санычем сбегаю. Он у тётки Дуни остановился.
Через несколько минут Мишкина четвёрка уже стояла у ворот.
Мишка критическим оком оглядел своё подразделение и отправил Курочку-Рябу домой:
— Надень рубаху потолще. А то с тобой греха не оберёшься.
Потом, сладко зевая, пришёл Сим Саныч, и весь отряд отправился к парому.
Перевозчик дед Игнат пристально поглядел на Мишку и сказал:
— Этого идола не повезу. Ша. Он у меня лодку спёр.
— Новости, — сказал Мишка. — Я же её вернул.
— Всё одно не повезу. У-у, оболтус!
— Дед — летом в шубу одет, — засмеялся Мишка. И, сняв штаны и рубашку, бросил их Генке Звереву.
— Кузьмич, холодно, — предупредил Сим Саныч, но Мишка уже ступил в воду и, рыча, поплыл к другому берегу.
Прежде чем паром успел отчалить, белая Мишкина голова уже мелькала посредине реки.
От парома к зимовью Василия Петровича вела узкая мозолистая тропка. Впереди шёл Забелин, замыкал шествие Генка Зверев. Он по привычке что-то жевал и с тихой грустью размышлял о том, что вот мать печёт сейчас пироги с морковью, а его, Генки, дома нету. Если бы не Курочка-Ряба, Генка ни за что не потащился бы в тайгу. Но дружба есть дружба.
В зимовье уже хозяйничали трое таксаторов. Все они были молодые и все бородатые: для солидности. Один из них, видимо начальник, кудрявый черноглазый парень, похожий на цыгана, спросил:
— Это и есть пополнение?
— А что? — Василий Петрович оглянулся на ребят. — Пополнение первый сорт. Гвардейцы!
— Дяденька, а вы цыган? — поинтересовался Генка Зверев.
— Нет, тётенька, — серьёзно ответил черноглазый. — Я абиссинский негус. Честно. Чтоб мине вже украли!
Все засмеялись, и черноглазый тоже. Потом он протянул руку Сим Санычу:
— Виктор Крюков, таксатор. А это Иван и Женька, практиканты.
— Максим, — сказал Сим Саныч. — Снегов. Духовный пастырь вот этих анархистов.
— А меня тоже Виктором звать, — похвастался Курочка-Ряба.
— Да ну? — усомнился Крюков. — Быть того не может.
— Почему это не может?
— А ты сам догадайся. Виктор по-латыни означает победитель. Понял?
