— Я? — Таёжка задумалась. — Мне хочется стать киномехаником. Очень хочется. Представляете: привозишь картину в такую деревушку, вроде нашей, а за тобой бегут ребятишки, целая орава! Потом ты уедешь, а они ещё неделю рассказывают друг другу о фильме, играют в него. И снова ждут тебя…
— Ой, хитрая! — глубокомысленно покрутил головой Щеглов. — Каждый день кино — и всё бесплатно!
— Дурак ты, Щегол, самородковый! — сердито заметил Мишка. — Да разве она об этом говорит? Ну да где тебе понять!
— А я в детстве мечтал стать генералом, — грустно усмехнулся Василий Петрович. — И только после войны понял, какое счастливое это будет время… без единого генерала на земле.
Мишка засмеялся:
— Моя мать говорит: «Собрать бы сейчас всех, кто войны хочет, связать нога к ноге да по воде пустить — кто кого перетянет». Вот бы смеху было!
— Ну, пора и домой, — поднялся Василий Петрович и тщательно затоптал дымокур.
— Василий Петрович, а что, если мы со Щеглом до наших добежим? — спросил Мишка. — Вдруг они здесь заночевать надумали?
— Не заблудитесь?
— Это я-то заблужусь?..
— Ну что ж, бегите.
Выбирая какие-то тропинки, известные ему одному, Василий Петрович повёл Таёжку домой. Сначала они шли сосновым бором, потом низиной, которая поросла редким, низкорослым ельником. Под ногами мягко пружинила моховая подушка; на верхушках ёлок в лучах закатного солнца вспыхивали и дрожали алые венчики. Казалось, сказочные карлики надели короны и вышли из-под земли, чтобы попрощаться с солнцем.
Таёжка согнула одну из ёлок — и сияние исчезло. Осталась простая паутина, в которой блестели капельки росы.
Тропинка снова потянулась на взгорье и вбежала в сухой смешанный лес. Солнце зашло, сумерки заметно синели, но от земли ещё тянуло запахом нагретого разнотравья.
Василий Петрович вдруг остановился.
Где-то очень далеко слышалось тупое и мерное: туп-туп-туп!..
— Что это? — спросила Таёжка.
Отец не ответил, только ускорил шаги. Таёжка едва поспевала за ним.
Туп-туп-туп! — раздавалось всё ближе. И девочка поняла, что это рубят дерево.
Выйдя к опушке, они увидели человека, подрубавшего старый кедр. Рядом спокойно стоял толстый парень в ковбойке. В руках он держал пилу. Чуть в стороне темнел грузовик, и на его подножке покуривал папиросу третий браконьер, видимо шофёр. Возле машины лежали уже два раскряжёванных дерева.
— Стой здесь, — сказал Таёжке отец. — Если что случится, беги в село. Дорогу теперь найдёшь?
Таёжка кивнула, чувствуя, как нехорошо холодеет сердце.
Василий Петрович пошёл к браконьерам. Они наконец увидели лесничего, но особого беспокойства в их поведении не было заметно по-прежнему. Парень в ковбойке прислонил пилу к загубленному дереву и что-то поднял с земли. Таёжка зажала рукой рот, чтобы не закричать: в руках у парня было ружьё.
— Сейчас вы поедете со мной в сельсовет, — услышала Таёжка негромкий голос отца.
Тишина в лесу наступила такая, что отчётливо слышалось каждое слово.
— А прежде ты проглотишь пулю, — насмешливо сказал парень в ковбойке, и зияющее тёмное дуло глянуло Василию Петровичу в лицо.
Василий Петрович, неторопливо и чуть косо ставя ступни, шёл к парню.
«Шаг, ещё шаг, ещё», — выстукивало сердце Таёжки. Потом в ней что-то дрогнуло и порвалось, и она закричала так, как не кричала никогда в жизни:
— На по-о-омощь!!!
Только спустя уже несколько дней Таёжка поняла, что своим криком она могла лишь повредить отцу. Окажись у браконьера слабые нервы, и он нажал бы на спусковой крючок. Но парень в ковбойке немного замешкался, видимо соображая, что делать. Эти секунды его растерянности и решили дело.
Василий Петрович шагнул к нему и вырвал ружьё.
— Ты шутник, я посмотрю, — сказал он парню.
— Ага, я весёлый, — согласился тот. — А кто это так страшно орал? У меня аж волосы дыбом.
— Эй, ты! — крикнул Василий Петрович шофёру, который впопыхах безуспешно старался завести машину и бешено крутил рукоятку. — Можешь не спешить. Я всё равно запомнил номер машины.
Шофёр сразу сник.
— Идите в кабину, — сказал Василий Петрович браконьерам.
Они нехотя пошли к грузовику. Василий Петрович помог Таёжке забраться в кузов, а сам встал на подножку, и машина двинулась к парому.
Колени у Таёжки всё ещё подгибались и дрожали, и она никак не могла унять эту противную дрожь.
У сельсовета Василий Петрович приказал остановить машину.
— Ты вот что, — запинаясь, сказал он, — не говори маме, а то она, знаешь, волноваться будет. Обещаешь?
— Обещаю, — ответила Таёжка.
— Вот и умница. Скажи, что я на минутку зашёл в правление. А мы только протокол составим. Беги.
И отец легонько шлёпнул Таёжку по спине.
Уже шестые сутки группа Сим Саныча пробивалась на восток к заветной точке, помеченной на карте индексом 23-а.
Вначале шли светлые сухие боры, и гнуса здесь почти не было. Потом местность заметно понизилась, и потянулись бесконечные заросли болотного ельника.
