Сверху несло разбитые брёвна, доски, обломки бонов, кучи навоза, пустые бочки, плетни, вывороченные с корнем кусты и всякий хлам. Изредка в волнах ныряли раздутые, похожие на бурдюки туши животных.
На середине реки шум воды стал слабее, и Валега услышал, как Тимофей бормочет:
— Господи сусе, господи милосливый, конец света!
Наконец появились первые прибрежные кусты краснотала. Вернее, из воды торчали только их верхушки.
«Опоздаем, — подумал Валега. — Неужели опоздаем?»
Руки постепенно наливались усталостью, становились тяжёлыми и непослушными.
— Дай я погребу, — предложил Колька.
Они поменялись местами.
Раздвигая кусты, лодка неуклюже, как утюг, ползла в сторону Красного Бора. Ребят порядочно снесло, и теперь приходилось грести против течения. Скоро Колька выбился из сил, и весло опять взял Валега.
Изредка лодка натыкалась на большие деревья, и тогда в неё с веток мягко шлёпались мыши.
Тимофей дрыгал ногами и визжал, как поросёнок в мешке.
— Не ори, не съедят! — цыкал на него Валега. — Взяли тебя на свою шею.
Потом стали попадаться копны сена. Издали они походили на казачьи папахи, нечаянно обронённые в реку. Покачиваясь, копны проплывали мимо, на них сидели взъерошенные грязно-серые вороны — отдыхали. Валега подумал, что сено, видно, несёт с лугов у Красного Бора. Значит, и там уже вода.
Предположение оказалось верным. Они добрались до поляны, где стояли вольеры, ни разу не выбираясь из лодки. В первой вольере было сухо. По ней, как угорелый, метался старый лисовин Борька. Бурая с седой остью шерсть стояла на нём дыбом. А лисица, упёршись передними лапами в проволочную сетку вольеры, устало и хрипло выла. Она должна была на днях ощениться.
— Открывай, — сказал Валега.
Колька выпрыгнул из лодки и, подбежав к вольере, откинул задвижку. Дверца бесшумно распахнулась. Борька, радостно взвизгнув, выскочил из вольеры и сразу махнул в лодку. Немного помешкав, лисица скользнула следом.
В следующей вольере, где жила пара соболей, уже плескалась вода. Соболи забились в дуплистый обрубок дерева и никак не хотели выходить.
— А вдруг утонули? — спросил Колька.
— Нет, просто перетрухали, дурни.
Валега засучил штаны, сбросил тапочки и выбрался из лодки.
— Дай-ка мне куртку.
Обмотав курткой правую руку, он вошёл в вольеру и полез в дупло.
— Тяни, тяни их! — вопил во всё горло Тимофей, услышав, как в дупле сердито захрюкал соболь.
Когда Валега вытащил руку, в кулаке у него извивался чёрный с голубым подшёрстком зверёк. Валега отнёс его в лодку и вернулся назад.
Через минуту оба соболя, дрожа от страха и ярости, сидели на носу лодки и пронзительно верещали при каждой попытке Тимофея погладить их.
— Ух и злые! — восхищался Тимофей. — Их бы заместо собаки, только они лаять не умеют. — И вдруг ни с того ни с сего добавил: — А я есть хочу.
— Ты мне о еде не заикайся, — мрачно посоветовал Валега. — Тебя в лодку никто не звал.
Валега и сам давно хотел есть: с утра во рту не было ничего, кроме куска хлеба. А сейчас уже вечерело.
Валега с тревогой думал о том, где они будут ночевать. Возвращаться в село не имело смысла: там наверняка всё затоплено и нет ни одной живой души. Самый разумный выход — это доплыть до города, куда уехала вся школа. Город стоял на крутом каменистом яру километрах в двадцати вниз по течению. Если добраться туда, то можно, пожалуй, разыскать своих и как-нибудь пристроить зверей.
Сообщив о своём решении Кольке, Валега погнал лодку на середину реки. Плыть у берега было опасно: в темноте недолго угодить под «навес» — подмытые и низко нависающие над водой деревья.
На том месте, где стояло село, было темно и тихо, и как ребята ни напрягали зрение, разглядеть ничего не удалось.
Вода сейчас уже не ревела, а сонно и покойно люлюкала у бортов: видно, наводнение шло на спад, и река, набесновавшись вволю, медленно уходила в своё русло.
Ночь на реке падает быстро. Когда совсем стемнело и на волнах запрыгали крупные голубоватые звёзды, Валега приказал Кольке и Тимофею ложиться спать. Они легли, тесно прижавшись друг к другу. Тимофей долго кряхтел и охал, потом сказал жалобным голосом, что в городе съест два или даже три чугунка картошки и целую буханку хлеба.
— Лопнешь, — сказал Валега.
— Ну, тогда два чугунка, — охотно уступил Тимофей.
С верховьев подул ровный холодный ветер, и Валега подумал, что они хорошо сделали, прихватив с собой телогрейки.
По небу бежали редкие облака, и тени их скользили по воде лёгкими маслянистыми пятнами. На носу лодки, свернувшись по-собачьи клубком, спали лисы.
Лодка покачивалась, и шкурки зверей вспыхивали морозными блёстками.
А соболи ещё никак не могли угомониться и смотрели на Валегу сторожкими зелёными глазами.
Колька никак не мог заснуть и всё думал о доме, о том, что ему здорово попадёт от матери, если, конечно, не заступится отец. Отец всегда за него заступается.
— Валь, — окликнул Колька товарища, — Валь, ты по отцу не скучаешь?
Валега молчал.
— Он вам совсем не помогает, да? — снова спросил Колька.
Валега покачал головой.
Они надолго замолчали. И Колька уже начал думать о другом, когда Валега жёстко сказал:
