Когда леди вернулись в зал, танцы возобновились, но канкан больше не повторялся. Струан сначала протанцевал с Мэри, и ее наслаждение было бесконечным; сила, исходившая от него, успокоила и очистила ее, придала ей мужества.
Для следующего танца он выбрал Шевон. Она приникла к нему достаточно близко, чтобы возбуждать, но недостаточно близко, чтобы показаться неделикатной. Ее тепло и аромат обволакивали его. Он мельком заметил, как Горацио увел Мэри с круга, а повернувшись к ним лицом вновь, увидел, что они не торопясь спускаются к берегу. Затем до него донеслось звяканье корабельного колокола. Половина одиннадцатого. Пора идти к Мэй-мэй.
Когда танец закончился, он проводил Шевон к столу:
– Вы извините меня, Шевон, если я ненадолго оставлю вас?
– Конечно, Дирк. Возвращайтесь скорее.
– Непременно, – ответил он.
– Дивная ночь, – делано восхитилась Мэри, нарушив гнетущее молчание.
– Да. – Горацио легко придерживал ее под руку. – Я хотел рассказать тебе нечто забавное. Джордж только что отвел меня в сторону и попросил, официально попросил твоей руки.
– Тебя поражает, что у кого-то может возникнуть желание жениться на мне? – холодно спросила она.
– Конечно же нет, Мэри. Я просто хотел сказать, что это чудовищно самонадеянно с его стороны – считать, будто ты можешь всерьез заинтересоваться таким помпезным ослом, как он, вот и все.
Она опустила глаза на веер, потом, встревоженная, устремила взгляд в темноту ночи.
– Я ответил ему, что, по-моему, он…
– Я знаю, что ты ему ответил, Горацио, – резко оборвала она брата. – Ты был очень любезен и оставил его ни с чем разговорами про «время» и «мою милую сестрицу». Знаешь, наверное, я выйду замуж за Джорджа.
– Но ты не можешь! Я никогда не поверю, что этот зануда нравится тебе настолько, чтобы ты хоть на мгновение могла подумать о нем как о своем муже.
– Наверное, я выйду замуж за Джорджа, – повторила она. – На Рождество. Если Рождество будет.
– Что ты хочешь сказать этим «если Рождество будет»?
– Ничего, Горацио. Он нравится мне достаточно, чтобы я стала его женой, и я… я думаю, пришло время мне уезжать отсюда.
– Я не верю этому.
– Я сама этому не верю. – Ее голос задрожал. – Но если Джордж хочет жениться на мне… я решила, что этот выбор меня устраивает.
– Но, Мэри, ты нужна мне. Я люблю тебя, ты знаешь…
Ее глаза вдруг яростно сверкнули, и вся накопившаяся за долгие годы горечь и боль заклокотала у нее в горле.
– Не смей говорить мне о любви!
Он смертельно побледнел, и губы его задрожали.
– Я миллион раз молил Господа простить нас.
– Твои просьбы к нему простить нас несколько запоздали, тебе не кажется?
Это началось после очередной порки, когда он был еще маленьким, а она – совсем маленькой. Они вместе забрались в постель, изо всех сил прижимаясь друг к другу, чтобы прогнать от себя ужас и боль. Жар их тел успокоил и убаюкал ее, а потом она испытала новую боль, которая заставила ее забыть даже о плети. Это повторялось потом несколько раз, и ей уже не было больно, она стала находить в этом удовольствие: Мэри была тогда слишком мала, чтобы понимать что-то, но Горацио – Горацио вырос уже достаточно. Потом он уехал учиться в Англию. После его возвращения они ни разу не заговаривали о том, что произошло между ними. Ибо к тому времени они оба уже знали, что это было.
– Перед Богом клянусь, я столько молил Его о прощении.
– Что ж, рада это слышать, милый братец. Только никакого Бога нет, – сказала она, и голос ее был бесстрастен и жесток. – Я прощаю тебя. Но это не вернет мне моей невинности, не так ли?
– Мэри, прошу тебя, умоляю, ради Создателя, пожалуйста…
– Я прощаю тебе все, братец мой дорогой. Кроме твоего отвратительного лицемерия.
– За твою душу я молюсь больше, чем за свою. Мы согрешили, да поможет нам Господь. Но Бог простит нас. Он простит, Мэри.
– В этом году, если йосс мне поможет, я стану женой Джорджа, забуду тебя и забуду Азию.
– Но ты несовершеннолетняя. Ты не можешь уехать. Я твой законный опекун. Я не могу отпустить тебя. Со временем ты сама поймешь, как это разумно. Так будет лучше для тебя же самой. Я запрещаю тебе уезжать. Этот подонок недостоин тебя, слышишь? Ты никуда не уедешь!
– Когда я решу выйти за Джорджа, – прошипела она, и он отшатнулся, словно тигрица полоснула его своими когтями, – тебе лучше поторопиться с твоим вонючим «благословением», потому что, если ты этого не сделаешь, я всем расскажу… нет, сначала я расскажу тайпану, и он придет за тобой с плетью. Мне терять нечего. Нечего! И все твои насквозь прогнившие молитвы, которые ты возносишь своему несуществующему Богу и блаженному Христу нашего отца, не помогут тебе. Потому что никакого Бога нет, никогда не было и никогда не будет, а Христос был всего лишь человеком – святым, но человеком!
– Ты не Мэри. Ты… – его голос треснул, – ты само зло. Конечно, Бог существует. Конечно, у нас есть душа. Ты еретичка. Ты дьяволица! Это все ты, ты наделала, не я! О Господи Боже, яви нам милость Твою…
Она наотмашь ударила его по щеке:
