Не переставая плакать, она покачала головой:
– Нет… не могу. Я… Пожалуйста…
Потом плач стих, она мягко высвободилась из его объятий и встала рядом, пошатываясь. Струан подхватил ее и подвел к кровати, где помог снять остатки разорванной одежды. Уложив ее в постель, он заботливо укутал ее простынями.
Ее тело безжизненно обмякло на кровати, и она закрыла глаза, лишенная последних сил.
– Пожалуйста. Сейчас хорошо. Должна… спать. Ты иди.
Он ласково погладил ее по голове, убрав с лица нелепые завитки волос.
Позже он ощутил спиной, что в дверях стоит А Сам. Он обернулся, и девушка вошла в комнату, по щекам ее катились слезы.
– Твоя уходить, масса, – прошептала она. – А Сам смотреть, нет беспокойся. Бояца нет. Мозна.
Он устало кивнул. Мэй-мэй глубоко спала. А Сам опустилась на колени рядом с кроватью и осторожно, с нежностью, погладила голову Мэй-мэй.
– Бояца нет, масса. А Сам оч-чень смотреть, когда масса приходить.
Струан на цыпочках вышел из комнаты.
Кулум первым встретил Струана, когда тот опять появился на балу.
– Можем мы наконец начать конкурс? – отрывисто спросил он.
Ничто не могло нарушить его радостного настроения по поводу вновь обретенной возлюбленной и ее брата, вновь обретенного друга. Но он продолжал играть свою роль.
– А чего вы дожидались все это время? – в тон ему ответил Струан. – Где Робб? Кровь Господня, неужели я должен все делать сам?
– Ему пришлось уйти. Сообщили, что у тети Сары начались схватки. Кажется, там не все благополучно.
– Что именно?
– Не знаю. Но с ним отправилась миссис Брок – посмотреть, не сможет ли она помочь.
Кулум отошел. Струан едва заметил его отсутствие. К нему вернулась тревога за Мэй-мэй, а теперь к ней добавились и переживания за Сару и Робба. Но Лиза Брок слыла лучшей повивальщицей в Азии, поэтому, если какая-то помощь понадобится, Сара ее получит.
Подошла Шевон, принесла ему бренди. Молча протянув Струану бокал, она неуловимым движением взяла его под руку. Шевон понимала, что собеседник был ему сейчас не нужен. В такие минуты лучше не говорить ничего: размышляй сколько угодно, но никаких вопросов. Ибо даже самые сильные натуры, как она знала, временами нуждаются в теплоте молчаливого, понимающего, терпеливого сочувствия. Поэтому она ждала, стараясь окружить его своим присутствием, словно неким облаком.
Струан медленно потягивал бренди. Его взгляд быстро пробежал по оживленной толпе гостей, и он увидел, что все в порядке: взрывы смеха то здесь, то там, порхающие веера, сверкающие эфесы. Он понаблюдал за Броком, занятым приватной беседой с великим князем. Брок слушал русского с предельной сосредоточенностью, время от времени кивая. Что говорил ему Сергеев? Предлагал ту же самую лицензию? Мэри обмахивалась веером рядом с Глессингом. Там что-то не так, отметил он про себя. Тесс, Кулум и Горт весело смеялись, стоя тесной группой. Хорошо.
С последним глотком бренди к Струану полностью вернулось самообладание, и он посмотрел на Шевон.
– Благодарю вас, – произнес он, сравнивая уродливую гротескность Мэй-мэй в европейском платье и с европейской прической с тем совершенством, которое такой наряд придавал облику Шевон. – Вы очень красивы и наделены глубоким пониманием.
Его голос звучал отрешенно, и она догадывалась, что это должно быть как-то связано с его любовницей. Ну и пусть, подумала она и ободряюще сжала его руку.
– Теперь все хорошо, – сказал он.
– Сюда направляется мистер Квэнс, – предупредила она его вполголоса. – Пора назвать победительницу.
Яркая зелень его глаз потемнела.
– Вы не только прекрасны, Шевон, но и умны.
Она уже приготовилась поблагодарить его, но сдержалась. Слова замерли на кончике языка, и она лишь слегка шевельнула веером. Шевон чувствовала, что бренди, молчание и понимание – прежде всего то, что не было задано ни одного вопроса, – сделали много, чтобы подвести его вплотную к принятию решения.
– А, тайпан, мой дорогой друг, – заговорил Квэнс, подходя к ним. От него изрядно несло спиртным. В глазах плясало веселье, лицо раскраснелось. – Настало время судить конкурс!
– Очень хорошо, Аристотель.
– Ну так объявляйте, и давайте приступим к делу!
–
Все повернулись к выходу, пораженные.
Квэнс испустил громкий стон.
В дверях стояла Морин Квэнс, и ее глаза, устремленные на мужа, буквально испепеляли его. Морин была высокой, широкой в кости ирландкой с лицом, напоминавшим дубленую кожу, крупным носом и ногами, которые упирались в пол, как дубовые столбы. Одних с Квэнсом лет, она сохранила недюжинную силу. Ее седые, стального цвета волосы были собраны сзади в неопрятный пучок.
В молодости она слыла привлекательной, но картофель и пиво сделали свое дело, и сейчас ее раздавшееся вширь тело внушало лишь почтительный трепет.
– Добрейший вам вечер, мистер Квэнс, муженек мой разлюбезный, – сказала она. – Вот и сама здесь, славен будь Господь! – Она двинулась через зал, не обращая внимания на взгляды шокированной публики и неловкое молчание, и встала прямо перед супругом. – Долгонько же я тебя искала, мой сладкий.
