— С каких пор посылать детей на смерть стало для тебя нормальной «платой во имя Империи»? — сорвался Удей, и его не наигранная злость обожгла Ханя сильнее всего. — Почему это вдруг стало для тебя нормально? Не такому тайпэну я присягал на верность, не об этом я слышал, лежа в палате госпиталя в Ланьчжоу, пока последние остатки яда карабакуру выходили из моих вен. Когда все поменялось?! Ты же всегда дорожил каждым, ты всегда был готов сам заменить другого, но только не подвергать его опасности? Вспомни, как ты бросился спасать Сулику и других манеритов после боя у Лаозин, хотя даже Ногай считал это бессмысленным. Вспомни, как сам пришел в шатер к Кара Суню, хотя он мог приказать обезглавить тебя, не задав ни одного вопроса! Ты никогда не посылал других на верную смерть до этого дня, так почему же ты выбрал именно эту девчонку, так по–детски наивно втрескавшуюся в тебя, и готовую пойти на что угодно, лишь бы заслужить уважение и внимание великого тайпэна Ханя?! Ты стал другим, и мне не нравится тот хозяин, которому я теперь служу. Понимай, как хочешь.
Резко поднявшись, Удей вышел из–за стола, не ополоснув рук, и грохнул дверью–перегородкой, покидая трапезную. Оставшийся в одиночестве, Ли со смесью тревоги, страха и непонимания смотрел на закрывшуюся ставню. И больше всего на свете, Хань боялся сейчас заглянуть в себя, чтобы понять, прав был его верный друг или все–таки нет.
Массивный баркас, высокие борта которого были выкрашены синей краской, покачивался на привязи у одной из бесчисленных пристань Левобережного района, как называли здесь ту часть Таури, что располагалась к северу от Чаанцзянь. Фонарь с «сапфировым» стеклом, подвешенный на корме, лишний раз подтверждал принадлежность судна к городской страже. Однако сейчас речной кораблик не смог бы внушить уважение и почтение к себе и своей команде. Слишком уж задорный смех и чересчур громкие разговоры разносились с него над набережной.
Праздновать что–либо в осажденном городе казалось кощунственным, но для стражников, собравшихся здесь в этот вечер, такая маленькая гулянка могла оказаться последней. Дату грандиозной вылазки, намеченной военным руководством, конечно же никто не объявлял, но предчувствие больших событий к этому времени проняло до самых печенок буквально каждого, кто имел хоть какое–то отношение к защите и обороне Таури. Так что, даже офицеры стражи, знавшие о небольших посиделках, регулярно проводимых десятниками, предпочитали закрывать на это глаза.
Осхе, вино и продукты каждый приносил с собой. Того, кто явился бы с пустыми руками, разумеется, не выставили бы из–за стола, но без хмурых взглядов и жестоких подколок в следующие несколько дней было бы уже не обойтись, поэтому–то каждый старался наскрести из своих скудных запасов побольше, чтобы порадовать сослуживцев. И десятник Борынчи не был исключением, благо, его настойка на еловых орехах всегда пользовалась популярностью у хранителей порядка городских каналов и улиц.
Больше всего Борынчи любил именно такие моменты. Сидя в компании подвыпивших друзей и знакомых, он мог не думать о прошлом и будущем, не беспокоиться о насущных мелочах и просто быть самим собой, позабыв о той жизни, от которой он сбежал более года назад. А в последние дни забывать об этом становилось все тяжелее.
Покинув Сиань, бывший боец ётёкабу немало пропетлял по огромным территориям Империи, стремясь стряхнуть с хвоста неумолимых преследователей. Организация не любила, когда кто–то выходил из нее без предупреждения. Борынчи и сам бы никогда не пошел на столь рискованный шаг, но та ночь во дворе чайного дома «Пурпурный лотос» окончательно все решила для стрелка–ётёкабу, лучшего из тех, кто состоял в их рядах за все время существования этого преступного клана. Борынчи никогда не обманывал себя, он не проникся чужими идеями и не осознал всю порочность своего пути. Он просто испугался, и испугался так сильно, что этот страх без труда превозмог другой.
В конце концов, Судьба завела бывшего наемного убийцу так далеко от дома, как это в принципе было возможно. Хшминские леса лежали в невообразимой дали от каменных набережных Таури, и только здесь Борынчи сумел остановиться, едва не рискнув бежать дальше на юг. Когда стрелок сумел немного обжиться в Южной столице Империи, перед ним стал вполне резонный вопрос о поиске пропитания. Искать работу долго, в принципе, не пришлось, Борынчи умел делать не так уж и много, а поскольку его знания как приготовить разнообразную пищу из скудного «подножного корма», были здесь никому не нужны, то он продал свою твердую руку и верный глаз. Вот только на этот раз, он решил предложить свои услуги тем, кто был по иную сторону закона.
