Тем не менее, сейчас солдатам Гкеня противостояли отнюдь не зеленые юнцы, оторванные от родных деревень и городков, а опытные ветераны, прошедшие не одно сражение и знающие цену решительности и стойкости. Из–за высоких частоколов в сторону императорских воинов полетели первые ответные стрелы, на дощатых крытых башнях затрепетали красные тревожные флаги, а из проходов между земляными редутами плечом к плечу, подгоняемые командами офицеров, ринулись пехотинцы с круглыми щитами и длинными копьями. Юнь быстро выстраивались напротив своих позиций, не собираясь дожидаться штурма своего лагеря со стороны городских защитников. Подавляющее преимущество в лучниках, которых в нефритовых армиях всегда было не менее половины от личного состава, и поддержка осадной техники практически полностью сводили на нет все преимущества полевых сооружений, возведенных захватчиками. Все их основные отряды инженеров сейчас собрались на береговой полосе Чаанцзянь, запирая проход через русло реки. На остальных оборонительных рубежах были сейчас лишь самые слабые и маломощные установки. Однако у юнь было численное превосходство, которое следовало реализовать в ближнем бою и сделать это они намеривались, пока армия Империи разделилась на части, расходящиеся в разные стороны. Против основной северной группировки царских войск выступали пока только основные пять тысяч пехоты, усиленные тысячей резерва. Городская же стража явно собиралась действовать отдельно.
Два стальных вала покатились навстречу друг другу, ощетинившись железными иглами и продолжая поливать вражеские ряды снарядами и стрелами. Десятки знамен, сигнальных флагов и особых значков реяли над головами в блестящих шлемах, боевые кличи и просто яростные вопли вырывались из сотен глоток, и кульминацией всего этого стал ужасный лязг двух столкнувшихся армий, чудовищный в своем всеобъемлющем звучании.
С первых же минут сражения правый фланг императорского войска начал неторопливо и планомерно отступать. Это не было слабостью имперских солдат или следствием пробивной силы воинов–юнь, сражавшихся на этом направлении, но в пылу битвы никто из офицеров южного царства не обратил на это своего внимания. Нефритовая пехота по–прежнему держала строй, вовремя менялись щитоносцы первых рядов, не прекращая, стреляли лучники, без задержек подавались новые копья взамен сломанных, а отряды лучших мечников всегда были готовы закрыть грудью любой «пролом» в защитном строю. И все–таки шаг за шагом имперцы отступали, позволяя юнь давить все яростнее и ожесточеннее, хотя в центре и на левом фланге те же самые ветераны, покорявшие города Умбея, уткнулись будто бы в стену, не в силах сдвинуть солдат Империи ни на локоть.
Разрыв в единой массе защитников Таури возник слишком быстро, и почти две тысячи воинов откатилось назад, давая своему противнику с победным ревом броситься в преследование. Никто не успел ничего предпринять, когда та самая тысяча резерва ударила по задним рядам прорвавшихся из–за спин тех бойцов Гкеня, что продолжали сдерживать вражеский натиск. За какие–то минуты отряд в полторы тысячи юнь оказался отрезан от основных сил и окружен с трех сторон. Бамбуковые жерди с разноцветными флажками взметнулись в руках у конных сигнальщиков, и несокрушимый строй Империи упрямо двинулся вперед, давя врага своим натиском и не давая ему прийти на помощь к гибнущим товарищам. Все лучники и инженеры, разом позабыв о перестрелке со своими оппонентами, засевшими по периметру полевого лагеря, переключились на тех вражеских солдат, что оказались сейчас «в котле». То, что творилось там, уже перестало напоминать сражение, становясь все больше похоже на методичную работу мясников в больших столичных мануфактурах. Тайпэн Мяо Гкень, наблюдавший за этим процессом, не позволил себе предаться преждевременной радости. Битва только начиналась, и его первая удача была всего лишь первой удачей, большая доля которой приходилась, разумеется, на слаженность действий и блестящую выучку его солдат.
