— Да, я приказал убивать братьев–сиртаков! Разорять их дома и лавки! Осквернять храмы, посвященные тем, кого я презираю! Но что сделали бы вы, обладай вы абсолютной свободой?! Имея право вершить то, что вам хочется?! Не боясь расплаты со стороны богов, не веря в способность чужой воли сломить вашу собственную?! Что делали бы вы, если бы не пытались доказать это самим себе?!
На лицах тысяч солдат можно было сейчас увидеть весь спектр эмоций, доступный человеку. И все же в этот момент у каждого из них было что–то общее, странный блеск в глубине зрачков, что невольно объединял и сковывал этих разных людей в нечто иное, единое и цельное.
— И если вы можете, то ответьте на мой вопрос. Ответьте, и пусть тот, чей ответ не совпадет с моим выйдет сейчас сюда и проткнет меня кинжалом! — повернувшись к рядам слушателей, Ранджан раскинул руки, словно приглашая любого желающего, но ответом ему опять была лишь тишина.
— Так я и думал, — хмыкнул мятежный вождь. — А раз так, вы не смеете презирать меня! Не смеете отвергать мое право на то, чтобы вершить свои желания, пока я в состоянии подкрепить их чем–то большим, нежели только словом. И раз вы не может меня презирать, то вам остается лишь восхищаться мною и тем, что я делаю! Еще полгода назад я выступил в поход с тысячей воинов. Не «жалкой тысячей воинов», а тысячей самых свирепых, самых умелых и самых преданных рубак, которых я знал. Я поверил в то, что они такие, а они поверили мне и поверили в себя. И стали ими! Долина Шаанга упала нам в руки как перезрелый плод! Никогда еще тысяча мечей не была способна на такое, пока она не стала моей тысячей мечей! Взгляните на них! И посмотрите на тех, кто стоит с ними рядом!
Взмах в сторону почетного караула по левую руку — и тысячи голов послушно поворачиваются, повинуясь этому жесту. Взмах в другую сторону — и все глаза, как один, устремлены на угрюмых, но улыбающихся хмоси.
— Они были никем! О них вытирали ноги все, кому не лень! Но я захотел, чтобы они изменились, чтобы стали сильнее! Я верил, что это возможно, и вот я стою посреди города, который был воплощением всех тех притеснений и надругательств, которым эти люди и их предки подвергались столетиями. Но теперь это уже в прошлом! А почему? Да потому, что это МОИ люди! И поэтому, раз они стали моими, никто больше не посмеет сделать с ними ничего подобного.
Ранджан замер на том месте, на котором начал свою речь. На осунувшемся лице сиртака яростными огнями пылали безумные глаза пророка, а безликая масса, в которую превратилось пять тысяч солдат Гуррама, безропотно внимала ему.
— Никто и никогда не побеждал Юнь столь малыми силами. Никогда ни одному радже не удавалось остановить армию северных варваров. И никогда еще за девять веков у сиртаков не было шанса вернуть себе все древние земли нашего народа! А потому я спрашиваю вас, тех, кто еще возможно меня презирает, пойдете ли вы со мной или поползете обратно в джунгли, где до конца жизни дети и женщины будут осмеивать вас за вашу трусость! Выбор, он есть всегда, и даже сейчас у вас тысяча вариантов, но каждый из стоящих передо мной, я уверен в этом, понимает — есть только два пути! Принять мое предложение и получить все, утвердив свое имя в памяти потомков на тысячи тысяч лет! Или избрать что угодно иное, но навсегда лишиться редчайшей возможности! Поверить в себя, как буду в вас верить я, или бросить оружие и забиться в темную дыру, в надежде переждать бурю! Решайте, но сами! Без богов, без хозяев, без раболепия и правил, что насильно вложили в вас! Решайте!!!
Одинокий кривой меч, взметнувшийся над толпой, ярко сверкнул под полуденным солнцем, и громкий отчетливый клич разорвал безмолвие толпы.
— Ранджан! Ранджан! Ранджан!
Десятки голосов присоединились к нему в первую секунду, во вторую их было уже несколько сотен. Еще через мгновение вся площадь в безумном экстазе скандировала имя Хулителя, замершего перед беснующейся толпой с опущенной головой.
— Стоило зарубить меня ударом в спину, пока я был слишком увлечен, забирая у тебя свою новую армию, — широко улыбаясь, произнес раджа, оборачиваясь к бледному Акоши.
Магараджа весь трясся от негодования, а его рука сжимал золоченую рукоять сабли, висевшей на поясе, с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Но клинки верных телохранителей были сейчас направлены не на врага Акоши, а на него самого.
— Череп генерала Юнь у меня уже есть, череп настоящего магараджи станет для него отличной парой, — желчно рассмеялся Отрекшийся, а за его спиной продолжали надрываться в едином крике пять тысяч охрипших глоток.
