– Гнезиотес ап’амфойн,- сказал Лисипп на аттическом наречии, указывая на Таис, и она вдруг покраснела от прямого взгляда одного и прямых слов второго художника.
– Да, ты прав! – согласился суровый Клеофрад.- Чистота происхождения по обеим линиям – отца и матери. Ты будешь моей моделью, афинянка! Судьба назначила тебя мне! Видишь, я ждал терпеливо твоей зрелости.- Он вперил в Таис повелительные глаза.
Помолчав, Таис кивнула.
– Ты выбираешь опять то, что не принесет тебе богатства,- задумчиво сказал Лисипп.- Таис слишком, обольстительна для образа богини, слишком мала и гибка для коры, не грозна для воительницы. Она – женщина, а не канон, образ, веками установившийся в эллинском искусстве.
– Мне думается, ты прав и не прав, великий мастер. Когда ты создавал своего Апоксиомена[18], образ атлета, ты смело отошел от Поликлетова канона, и прежде всего от Дорифора. И я понимаю почему. Дорифор – канон могучего спартанца, воина, который создавался у лакедемонян за тысячелетие выбора родителей, убиения слабых и труднейшего воспитания силы и выносливости. Огромная грудная клетка, брюшные мышцы, в особенности косые боковые, неимоверной толщины. Такой человек может бежать в тяжёлой броне много стадий, вести бой с массивным щитом и копьем дольше любого воина любого народа, останется невредим под колесами тяжёлой повозки. Так и было до появления сильных луков и камнеметов. Спартанцы били всех врагов без исключения.
– Ты очень верно понял меня, Клеофрад, хоть ты и ваятель жен. Мой Апоксиомен легче и подвижнее. Однако ныне снова всё переменилось. Воины пересели на коней, а пехота бьется не один на один, как прежде, а сотнями бойцов, скованными в единую машину дисциплиной и умением сражаться совместно. Отошли времена и Дорифор и Апоксиомена!
– Не совсем, о Лисипп,- сказала Таис,- вспомни гипаспистов Александра, завоевавших звание «Серебряных щитов». Им понадобилось и тяжёлое вооружение, и стремительный бег, и сила удара.
– Правильно, афинянка. Но это особая часть войска, вроде боевых слонов, а не главная масса воинов.
– Боевых слонов, какое сравнение! – засмеялась Таис, умолкла и добавила: – Всё же я знала одного спартанца. Он мог служить моделью для Дорифора…
– Конечно, такие мужи ещё есть, – согласился Лисипп.- Они стали редкостью именно потому, что более не нужны. Слишком многое надо для создания их, слишком это долго. Войско теперь требует всё больше людей и поскорее!
– Мы говорим о мужчинах,- пророкотал Клеофрад,- разве для того мы позвали Таис?
– Да! – спохватился Лисипп.- Таис, помоги нам. Мы начали спор о новой статуе и с нашими гостями,- ваятель показал на группу из четырех человек с густейшими бородами и в странных головных повязках, стоявших особняком от завсегдатаев дома,- индийскими ваятелями – разошлись в главных критериях женской красоты. Они отрицают выдающуюся прелесть статуи Агесандра, и вообще модная ныне скульптура жён им кажется стоящей на неверном пути, не так ли? – Он повернулся к индийцам, и один из них, видимо, переводчик, быстро проговорил что-то на красивом певучем языке.
Один из гостей с самой дремучей бородой энергично закивал и сказал через переводчика:
– Наше впечатление: эллинские художники перестали любить жён и теперь больше любят мужей.
– Странное впечатление! – пожал плечами Лисипп, а Клеофрад впервые широко, с оттенком злорадства, улыбнулся.
– Я ничего не знаю! – запротестовала Таис.- Кто такой Агесандр и что за статуя?
– Новый скульптор появился, великий мастер. Его статуя Афродиты для храма на Мелосе,- пояснил Лисипп,- прославилась среди ваятелей, хотя, мне кажется, она больше похожа на Геру.
– Моделью служила явно не эллинка, а скорее всего сирийка. У этих женщин прекрасные груди и плечи, но отсутствует талия, зад плоский и вислый. Ноги всегда негармонично тонкие,- перебил Клеофрад.
– Все это Агесандр умело задрапировал,- сказал Диосфос, ещё один ваятель, знакомый Таис.
– Но не сумел скрыть неуклюжей средней части тела,- возразил Лисипп,- и плохо развитой нижней части живота.
– Не понимаю восторгов,- спокойно сказал Клеофрад,- я не обсуждаю мастерства Агесандра, и нет у меня зависти к его великому умению, а только неприятие выбора модели. Разве у его богини эллинское лицо? Он придал ей канонический профиль, но кости головы покажутся хрупкими и узкими, как то и следует для сирийки или иной женщины из народов восточного берега. Разве никто не заметил, как сближены её глаза и узки челюсти?
– Что ж в этом плохого? – усмехнулся Стемлос.
– Плохо даже для твоих лошадей,- парировал Клеофрад.- Вспомни широкий лоб Букефала. А для нас, эллинов, древних критян и египтян самый излюбленный образ – это Европа, переводи как хочешь это древнее имя: эвриопис – широкоглазая или эвропис – широколицая, а вернее, и то и другое. До сих пор кости Европы носят на празднике Эллотии на Крите в огромном миртовом венке. Следовало бы и нам, художникам, больше смотреть на своих жён и их прародительниц, а не щеголять поисками чужеземных моделей, которые, может быть, и хороши, но наши – прекрасней.
