– И я читала Анаксагора. Его учение о «Нус» – мировом разуме, о вечной борьбе двух противоположных сил: злого и доброго, дружественного и враждебного… Антифонта, учившего о равенстве людей и предостерегавшего эллинов от пренебрежения к чужеземным народам…- Таис запнулась, вспомнив собственные ошибки, за которые чуть не расплатилась жизнью. Философ догадался.
– А сама не смогла преодолеть этого пренебрежения,- сказал он,- за что и попала к крокодилам.
– Я не смогла и не могу принять нелепого поклонения богам в зверином облике – безобразным бегемотам, мерзким зухосам, глупым коровам, бессмысленным птицам. Как могут мудрые люди, да любые люди со здравым умом…
– Ты забыла, скорее – не знаешь, что религия египтян на несколько тысячелетий старше эллинской. Чем глубже во тьму веков, тем темнее было вокруг человека и в его душе. Тьма эта отражалась во всех его чувствах и мыслях. Бесчисленные звери угрожали ему. Находясь во власти случая, он даже не понимал судьбы, как понимаем её мы, эллины. Каждый миг мог быть последним. Нескончаемой чередой шли перед ним ежечасные боги – звери, деревья, камни, ручьи и реки. Потом одни из них исчезали, другие стали могучими и сохранились до наших дней. А давно ли мы, эллины, поклонялись рекам, столь важным в нашей маловодной стране?
– Но не зверям!
– Деревьям и животным тоже.
К удивлению Таис, жрец-философ рассказал ей о культе священных кипарисов на Крите, связанных с Афродитой. Но более всего поразило её древнее поклонение богиням в образе лошадей. Сама Деметра, или критская Рея, изображена с лошадиной головой в святилище Фигалия на реке Неда в Аркадии. Священная кобыла обладала особой властью по ночам и служила вестницей гибели. Ни философ, ни Таис не могли подозревать, что более двух тысяч лет после их встречи, в одном из самых распространенных языков мира страшное ночное видение, кошмар будет по-прежнему называться «ночной кобылой».
Богиня-кобыла превращалась в трехликую богиню-музу. Её три лика соответствовали Размышлению, Памяти и Песне. Лишь впоследствии, когда женские божества уступили мужским, трехликая Муза стала Гекатой, а Девы-Музы умножились в числе до девяти и находились в подчинении у Аполлона – водителя Муз.
– Теперь я понимаю, отчего древние имена нимф и амазонок звучат как Левкиппа – белая кобыла, Меланиппа – чёрная, Никиппа – победоносная, Айниппа – милосердно убивающая кобыла.
– А позднее, когда животные божества утратили своё значение, имена переменились,- подтвердил философ.- Уже при Тесее была Ипполитта, Ипподамия – властительницы, укротительницы лошадей, то есть героини – люди, а не нимфы, подражающие животному облику, здесь тоже произошло возвышение религии, как ты верно заметила.
– Но тогда…- Таис запнулась.
– Говори, мне ты можешь сказать все.
– Тогда почему облик Богини-Матери, Великой Богини нежен и ласков, хотя он гораздо древнее мужских богов-убийц?
– Ты опять ошибаешься, принимая её лишь как богиню любви и плодородия. Разве не слышала ты о бассаридах – опьяненных священными листьями полубезумных женщинах Тессалии и Фракии, в своем неистовстве раздиравших в клочья ягнят, козлят, детей и даже мужчин, как кровавую жертву их экстаза. Женщины бесились, размахивая пихтовыми ветвями, обвитыми плющом – знаком Артемис или Гекаты. То же было и в Афинах на Лепеях – празднестве «диких женщин» в дни зимнего солнцестояния месяца Посидеона. Лик богини-разрушительницы, богини-смерти противополагался облику матери. Соединительным звеном между ними служил образ любви – единственный, который ты знаешь.
Таис поднесла пальцы к вискам.
– Слишком мудро для меня. Неужели в далекие темные времена даже женские богини были столь же свирепые, как позднее мужчины-боги?
– Свирепы – нет. Беспощадны – да, как сама жизнь, ибо чем же они были, как не отражением жизни, высших сил судьбы, властвующей однозначно и над богами и над людьми… беспощадны и милосердны одновременно.
Таис сидела смятенная и притихшая. Философ встал и положил большую теплую ладонь на завитки непокорных волос на лбу. Снова необычайное успокоение разлилось по телу гетеры, доверие и чувство полной безопасности способствовали остроте восприятия.
– Слушай внимательно, Таис-афинянка. Если поймешь, что я скажу тебе,- станешь моей духовной дочерью… Верить можно во всё что угодно, но вера становится религией только тогда, когда сплетается с правилами жизни, оценкой поступков, мудростью поведения, взглядом в будущее. Мы, эллины, ещё очень незрелы – у нас нет морали и понимания людских чувств, как на далеком Востоке. Никогда не созреет до религии вера египтян, но и у нас есть философы, ты сама назвала двух, забыв Платона и ещё несколько мудрецов…
– Платона я не забыла. Но великий мудрец, создавая свой план идеального государства, забыл о женщинах и их любви. Мне кажется, он признавал только любовь между мужчинами, и потому я не считаю его нормальным человеком – хоть он и знаменитый философ, олимпийский борец и государственный муж. Но ты прав, я забыла Аристотеля, хотя с ним знакома лично,- загадочно улыбнулась Таис.
Делосец поморщился.
