Но когда под стремительные раскаты струн и удары бубнов на смену египтянкам ворвались аулетриды и принялись кружиться, извиваться и вертеть бёдрами в стробилах и рикномах – движениях апокинниса – любимого гетерами танца эротической отваги и смелости, сила Эроса воспламенила эллинов. Послышались восторженные крики, выше поднялись чаши с вином, сплескиваемые на пол в честь Афродиты.
– Гречанки здесь превосходно танцуют,- воскликнул
Эоситей,- но я жду твоего выступления!- И властно обнял Эгесихору.
Та послушно прильнула к его плечу, возразив:
– Первая будет Таис. И ты ошибаешься, думая, что аулетриды танцуют хорошо. Смотри, наряду с полными совершенства движениями у них немало грубых, некрасивых поз, рисунок беспорядочен, чересчур разнообразен. Это не самое высокое искусство, как у египтянок. Те – выше похвал.
– Не знаю,- буркнул Эоситей.- Я, должно быть, не люблю танца, если в нем нет Эроса.
– Есть, только не в той форме, какую ты понимаешь,- вмешалась Таис.
Аулетриды исчезли из зала. Должно быть, распорядитель симпосиона решил, что ещё не время разжигать страсти вином и женщинами. Перед пирующими появились несколько разнообразно одетых юношей и зрелых мужей. Предстояло выступление поэтов. Эоситей развалился на ложе и прикрыл рукою глаза. Таис и Эгесихора сошли со своих мест и сели с внешней стороны стола. Поэты принадлежали к кикликам, посвятившим себя кругу гомеровских сказаний. Они собрались в круговой хор и пропели поэму о Навзикае, аккомпанируя себе отрывистыми ударами по струнам двух лир. Уподобляясь Лесху Митиленскому, поэты строго следили за напевностью гекзаметрической формы и увлекли слушателей древней силой стихов о подвигах Одиссея, родных с детства каждому автохтону – природному эллину. Едва замерли последние слова ритмической декламации, как вперёд выступил веселый молодой человек в серо-голубой одежде и чёрных сандалиях с высоким, «женским», переплетом ремней на щиколотках. Он оказался поэтом-рапсодом, иначе певцом-импровизатором, аккомпанирующим себе на китаре.
Рапсод приблизился к Таис, склонился, касаясь её коленей, и важно выпрямился. Сзади к нему подошел лирник в темном хитоне со старомодной густой бородой. Повинуясь кивку головы юноши, он ударил по струнам. Сильный голос рапсода разнесся по залу, построенному с пониманием акустики. Поэма – воспевание прелестей Таис, подчас нескромное,- вызвала веселое возбуждение гостей. Рапсоду стали подпевать, а поэты-киклики снова собрались дифирамбическим кругом и служили голосовым аккомпанементом. Каждый новый эпитет в конце строфы импровизированного гимна, подхваченный десятками крепких глоток, гремел по залу. Анаитис – зажигающая, Тарготелея, Анедомаста – дерзкогрудая, Киклотомерион – круглобёдрая, Тельгорион – очаровательница, Панторпа – дающая величайшее наслаждение, Толмеропис – дерзкоглазая…
Эоситей слушал, хмурился, поглядывая на Эгесихору. Спартанка смеялась и всплескивала руками от восторга.
– Волосы Таис,- продолжал поэт,- это дека оймон меланос кианойо (десять полос черновороной стали) на доспехах Агамемнона! О сфайропигеон тельктерион (полная обаяния)! Киклотерезоне…
Дальнейшие слова потонули в боевом реве Эоситея:
– О моя Хризокома Эгесихора! Левкополоя – несущаяся на белых конях! О филетор эвнехис – прекрасноплечая любимая! Мелибоя – услада жизни!
Гром рукоплесканий, смех и одобрительные выкрики наполнили зал. Растерявшийся рапсод замер с раскрытым ртом. Таис вскочила, хохоча и протягивая обе руки поэту и аккомпаниатору, поцеловала того и другого. Бородатый лирник задержал её руку, глазами указывая на кольцо делосского философа.
– Завтра вечером ты будешь в храме Нейт.
– Откуда ты знаешь?
– Я буду сопровождать тебя. Когда прийти и куда?
– Потом. Сейчас я должна танцевать для всех.
– Нет, не должна!- властно заявил бородатый аккомпаниатор.
– Ты говоришь пустое! Как я могу? Мне надо отблагодарить за рапсодию, показать поэтам и гостям, что не зря они пели. Всё равно заставят…
– Я могу избавить тебя. Никто не попросит и не заставит!
– Хотелось бы мне увидеть невозможное.
– Тогда выйди, будто для того, чтобы переодеться, постой в саду. Можешь не менять одежду, никто не захочет твоего танца. Я позову тебя…
Настойчивые крики «Таис, Таис!» усиливались. Сгорая от любопытства, афинянка раскинула руки, как бы говоря о готовности к танцу, и выбежала в боковой ход, задернутый тяжёлой занавесью. Вопреки совету бородатого, она не спустилась на четыре ступени в сад, а осталась наблюдать, чуть сдвинув плотную ткань.
Бородатый отдал лиру и сделал знак подбежавшим помощникам.
