Бородатый поэт сказал, что делосский философ запретил узнавать его имя. Это великий мудрец, хотя известен лишь познавшим учение орфиков, пифагорейцев и гимнософистов. Несколько лет он жил на западе Ливийской пустыни, где обнаружил древнекритские святилища, ныне опустелые и развалившиеся. Именно оттуда прошел сквозь все эллинские страны культ тройной богини Гекаты, прежде змеи – богини Крита и Ливии. Её прекрасные жрицы-обольстительницы, или ламии, в Элладе стали страшными демонами ночи. Демоном сделалась и богиня-сова, превратившаяся в Лилит – первую жену первого человека у обитателей Сирии. Сирийская лунная богиня тоже изображалась с телом змеи, а в Египте иногда с львиной головой. Нейт в основе своего возникновения – также трехликая змея – богиня Ливии. Главная богиня города, где прославилась Таис, Афина-Мудрость родилась на берегах озера Тритон в Ливии, как тройная змея-богиня. Повсюду в древних религиях главной является тройственная богиня Любви, три Музы, три Нимфы. В поздних мифах она обязательно побеждается мужчиной-богом или героем вроде разрушителя Персея.
Делосец говорит, что богини и боги древних религий, переходя к новым народам, всегда превращаются в злых демонов. Надо опорочить прежнее, чтобы утвердить новое. Таковы, к сожалению, люди.
Великая Богиня-Мать, или Ана, соединяющая в себе лики Мудрости, Любви и Плодородия, повернулась ныне другой стороной: Зла, Разрушения, Смерти. Но память чувства сильнее всего, и древние верования постоянно всплывают наверх из-под спуда новых. Образы Аны разделились, стали богинями Эллады: Ур-Ана-Афродита, Ди-Ана-Артемис, Ат-Ана-Афина. Лунная богиня Артемис, самая древняя из всех, сохранила свой тройной облик и стала Гекатой, богиней злых чар, ночного наваждения, водительницей демонов ночи, а её брат Аполлон-Убийца стал светлым богом солнца и врачевания…
– И ты не боишься говорить о богах, будто они люди?- тревожно спросила Таис, слушавшая бородатого не прерывая.
– Делосский учитель уже сказал тебе… кроме того, я – поэт, а все поэты поклоняются женской богине. Без неё нет поэта, он обращается только к ней. Она должна покориться правде его слов. Ибо поэт ищет истину, познает вещи, которые не интересуют ни Музу, ни Любовь. Она – богиня, но и женщина тоже, как ты!
– Ты говоришь мне, как будто я…
– Потому он и поэт! – раздался слабый, ясный голос позади. Оба вскочили, склонившись перед делосским жрецом.- Вы даже забыли, что Никтурос уже отразился в воде реки.
Бородатый, утративший свойственную ему важность, пробормотал оправдания, но делосец знаком остановил его.
– Поэт всегда должен идти против, в этом его сущность. Если нечто ещё могучее перезрело, омертвело,- его надо разрушить, и поэт становится разрушителем, направляет сюда удар осмеяния. Если что-то милое ещё слабо, не окрепло или даже уничтожено,- его надо создать вновь, влить в него силу. Тут поэт мечтатель, восхвалитель и творец! Так у него постоянно два лица, ещё лучше, если три, как у его Музы. Но горе ему и людям, если только одно. Тогда он – сеятель вреда и отравы.
– Осмелюсь возразить тебе, мудрец из Делоса,- бородатый вздернул голову,- почему ты говоришь только о поэтах? Разве философы не в равной мере ответственны за свои слова?
– Я не говорю о мере, которая равна для всех. Ты знаешь, насколько магия слова и звука сильнее тихого голоса софистов. Власть поэта над людьми гораздо большая, оттого и…
– Я понял, учитель, и опять склоняюсь перед твоей мудростью. Не трать больше слов.
– Нет, я вижу, ты ещё не достиг всей глубокой силы поэта, хотя и посвящен Пятью Лепестками Лотоса. Понятие стиха происходит из корня слова «борьба», но поэт в своем другом обличье ещё непременно разделяет воюющих. Он – примиритель, как велось издревле. Почему так?
Бородатый смущенно растопырил пальцы, выдавая этим жестом милетца, и делосец улыбнулся.
– Тогда слушай, и ты, Таис, тоже, ибо это поможет тебе понять многое. После воцарения мужских богов, пришедших с севера вместе с племенами, покорившими пеласгов «Народ Моря» пятнадцать веков назад – ахейцами, данайцами и эолийцами, беспокойный, самоуверенный мужской дух заменил порядок и мир, свойственный женскому владычеству. Герои-воины заменили великолепных владычиц любви и смерти. Жрецы объявили войну женскому началу. Но поэт служит Великой Богине и потому является союзником женщины, которая, хотя и не поэт сама, но Муза. А если Муза ещё и поэт, как Сапфо с Лесбоса, то достигает такой силы, что её творения уничтожаются мужчинами, а её саму топят в клевете, обвиняя в том, в чем всегда обвиняли сильных женщин слабые мужчины,- в любовной ненасытности.
