Так возросло доверие афинянки к старому философу, что она бестрепетно повиновалась. Удара не последовало. С шумным вздохом поэт отступил, прикрывая лицо свободной рукой.
– Что с тобой, митиленец?- повысил голос старик.
– Не могу, отец. Столь прекрасно это создание творческих сил Геи. Взгляни на её совершенство; я подумал, что оставлю рубец, и рука моя опустилась.
– Понимаю твои чувства, но обряд следует выполнить. Догадайся, где рубец менее всего будет заметен?
Видя нерешительность поэта, делосец взял камень сам.
– Заложи руки за голову,- отрывисто приказал он Таис и нанес резкий удар острой гранью камня по внутренней стороне руки, выше подмышки. Таис слегка вскрикнула от удивления, потекла кровь. Жрец собрал немного крови и размешал в воде бассейна. Забинтовав руку афинянки полотняной лентой, он удовлетворенно сказал:
– Видишь, этот рубец будет знать только она да ещё мы двое.
Поэт со склоненной головой подал Таис чашу козьего молока с медом – напитка, которым вспоила Зевса в пещере Крита божественная коза Амальтея. Таис осторожно выпила её до дна и почувствовала, как отступил голод.
– Это знак возрождения к жизни,- сказал философ. Поэт надел на голову Таис венок из сильно пахнущих белых цветов с пятью лепестками и поднес светло-синюю столу, по подолу которой вместо обычной бахромы бежал узор из крючковатых крестов, показавшийся афинянке зловещим. Делосский философ, как всегда, угадал её мысли.
– Это знак огненного колеса, пришедший к нам из Индии. Видишь, концы крестов отогнуты противосолонь. Колесо может катиться лишь посолонь и знаменует добро и благосклонность. Но если ты увидишь похожие колеса-кресты с концами, загнутыми посолонь, так что колесо катится лишь против вращения солнца, – знай, что имеешь дело с людьми, избравшими путь зла и несчастья.
– Как танец чёрного колдовства, который танцуют ночью противосолонь вокруг того, чему хотят повре ить?- спросила Таис, и делосец кивнул утвердительно.
– Вот три цвета трехликой богини-музы,- сказал поэт, обвязывая Таис поясом из продольно-полосатой бело-сино-красной ткани. Бородатый отдал афинянке низкий египетский поклон, коснувшись ладонью своего правого колена, и безмолвно вышел. Делосец повел Таис из подземелья через залитый ослепительным светом дворик, в верхний этаж надвратного пилона.
Последовавшие семь дней и ночей заполнили странные упражнения в сосредоточении и расслаблении, усилиях и блаженном отдыхе, чередовавшихся с откровениями мудреца в таких вещах, о каких хорошо образованная гетера никогда не подозревала. Казалось, в ней произошла большая перемена – к лучшему или к худшему, она ещё не могла оценить. Во всяком случае из храма Нейт на волю выйдет другая Таис, более спокойная, знающая и по-новому беззаботная – от разоблачения обманов жизни и самообмана людей, а не от беспечного задора юности, как было прежде. Она никогда никому не рассказывала о суровых днях необыкновенных чувств, вспыхнувших подобно пламени, пожиравшему обветшалые одежды детской веры. О страдании от уходящего очарования успехов, казавшихся столь важными, о постепенном утверждении новых надежд и целей она могла бы рассказать лишь дочери, на неё похожей. Жизнь не лежала перед ней более прихотливыми извивами дороги, проходящей бесчисленными поворотами от света к тьме, от рощ к речкам, от холмов до берегов моря. И везде ждет неведомое, новое, манящее…
Жизненный путь теперь представлялся Таис прямым, как полёт стрелы, рассекающим равнину жизни, вначале широким и ясным, далее становящимся всё более узким, туманящимся и в конце концов исчезающим за горизонтом. Но удивительно одинаковым на всем протяжении, будто открытая галерея, обставленная одинаковыми колоннами, протягивалась туда, вдаль, до конца жизни Таис…
Дейра («Знающая») – как тайно именовалась Персефона – вторглась в душу, где до сей поры безраздельно властвовали Афродита и её озорной сын. Это необыкновенное для юной, полной здоровья женщины чувство не покидало афинянку всё время её пребывания в храме Нейт и странным образом способствовало остроте восприятия – поучений делосского философа. Старик открыл ей учение орфиков, названных так потому, что они считали возможным выход из подземного царства Аида – подобно Орфею, спасшему свою Эвридику. Учение, возникшее в глубине прошлых веков из сочетания мудрости Крита и Индии, сочетало веру в перевоплощение в новых рождениях с отрицанием безысходности кругов жизни и судьбы. Великий принцип «все течет, изменяется и проходит», отраженный в имени великой критской богини Кибелы-Реи, натолкнулся на вопрос – будет ли возвращение к прежнему?
– Да будет всегда!- отвечали мудрецы Сирии и Пифагор, знаменитый ученик орфиков, пеласг с острова Самоса, который увел орфиков в сторону от древней мудрости, предавшись игре чисел и знаков под влиянием мудрецов Ур-Схима.
– Не будет,- говорили философы староорфического толка. Не Колесо, вечно совершающее круг за кругом, а Спираль – вот истинное течение изменяющихся вещей, и в этом спасение от Колеса.
