Женщины пошли цепочкой, высоко приподнимая колени и держа друг друга за распущенные волосы. Темп, ускоряясь, перешел в бег. Разъединившись, они закружились волчком – стробилосом, замерли, извиваясь в Игдибме – диком танце троянской богини, неистово вращая бёдрами, снова понеслись, запрокидывая головы и простирая руки, готовые обнять всю ойкумену. Барабаны уже не грохотали, а ревели, танцовщицы бесились в замысловатых движениях, хриплые выкрики пересохших ртов слышались всё реже. Одна за другой женщины падали на пол, откатываясь к стене из-под ног танцующих. Таис, отдавшая себя всю дикому ритуалу, не заметила, что осталась вдвоем со старшей танцовщицей. Восемь других валялись на полу в забытьи. Старшая продолжала плясать, залитая потом, с удивлением глядя на Таис, не отстававшую и лишь пламеневшую жарким румянцем. Неожиданно танцовщица остановилась, высоко подняв руки. Музыка, если можно было так назвать неимоверный грохот, смолкла. Оглушающая тишина нарушалась лишь вздохами валявшихся на полу танцовщиц. Старшая поклонилась Таис очень низко и издала резкий вопль. Упавшие поднялись, шатаясь на ослабленных ногах. Мгновение – и афинянка осталась одна, всё ещё трепеща с ног до головы и слыша только своё усиленное дыхание. Откуда-то сверху раздался голос делосского философа:
– Очнись, иди направо.
Таис заметила узкий, как щель, выход из круглой залы и пошла туда как в тумане. Позади с тяжёлым медным лязгом захлопнулась дверь. В абсолютной темноте Таис простерла руки вперёд, осторожно ступая. Вдруг сверху на неё обрушилась масса соленой воды, пахнувшей морем. Ошеломленная афинянка отступила, вспомнила про закрытую позади дверь и снова пошла. Проход поворачивал под прямым углом раз, другой. После первого поворота едва заметный свет мелькнул в углу. Мокрая с головы до ног, ещё не остывшая, Таис устремилась на свет и спустя несколько мгновений окаменела от страха. Она очутилась в круглой зале, похожей на прежнюю, но без крыши, уходившей колодцем в звёздное ночное небо. Всю площадь пола занимал бассейн с водой. Только там, где стояла Таис, была неширокая насыпь настоящей, морской гальки, наклонно уходившая в воду. Откуда-то дул ветер, маленькие волны плескались на гальке и крутили пламя единственного факела, бросавшего красные блики на черноту воды. Зубы Таис стукнули несколько раз, и она поняла, что дрожит от холода и от гнетущего чувства, которое могло быть только страхом, не осознанным, но укрепившимся в душе отважной афинянки после долгого и беспомощного ожидания чудовищного зухоса в подземелье Лабиринта, похожем на этот странный колодец…
– Не бойся, дочь моя! Я с тобою.- Делосский философ вышел на противоположную сторону бассейна и медленно стал обходить его по обложенному гранитом краю.
– По ритуалу тебя надо приковать к скале, и морское чудовище как бы должно пожрать тебя. Однако ты уже подверглась куда более страшному испытанию в Лабиринте, и мы решили отменить первую ступень. Здесь я рассыплю уголь трёх священных деревьев – дуба, орешника и ивы, употребляемых для погребального костра и знаменующих власть, мудрость и очарование. На углях, как на ложе мертвых, ты и будешь ночевать. Возьми,- философ взял из ниши в стене охапку шерсти чёрных овец и подал Таис,- ты проведешь здесь в одиночестве, лежа ничком, ночь до первых признаков рассвета. Едва начнет светать, ты покинешь бассейн, войдешь обратно в галерею, повернешься налево, на мерцание светильника, и войдешь в темную пещеру, где проведешь день. Когда услышишь звон, покидай пещеру и иди снова на гальку до следующего рассвета. На этот раз лежи на спине, созерцая небо, и повторяй древний гимн Гее. Так будет ещё две ночи. Я приду за тобой. Придется поститься. Вода для питья в амфоре у ложа в пещере. Хайре!
Таис, дрожа в ознобе, расстелила шерсть на гальку и постаралась накрыть себя сверху. Усталая от танца и переживаний Таис согрелась. Чуть слышный плеск маленьких волн нагонял сон… Она очнулась с холодными ногами и руками, чувствуя боль впившихся в тело галек. Шерсть пахла овцой, чёрная вода в бассейне казалась нечистой, волосы раскосматились и слиплись от соленого душа. Таис, недовольная и недоумевающая, подняла голову и увидела, что небо утратило бархатную черноту, начиная сереть. Вспомнив приказ делосца, Таис собрала шерсть в кучу, растерла занемевшее тело и вошла в подземелье. Она чувствовала себя грязной, голодной, с пересохшим ртом и недоумевала. Неужели в столь простых неприятностях и состоит испытание посвящения? Посвящения во что? Внезапно афинянка припомнила, что философ ничего не сказал ей об этом. И она ничего не спросила, проникшись детским доверием к удивительному старику. Раз он считает необходимым посвятить её – значит, так нужно. Но неудобства ночи, после которой ничего не произошло, настроили её скептически. Она просто спала, и спала скверно, в мрачном, нелепом колодце. Зачем? Что изменилось в ней?
