– О, ты лучше всех для меня, мой Сотер (спаситель). Радуюсь под крылом твоей силы и люблю тебя.- Таис наклонилась к спартанцу, положив обе руки на его кудрявую голову.- Встань скорее!
Менедем поднял глаза, и Таис ощутила в них нежную силу беззаветной любви, восхищения и радости, как оглушительный и беззвучный крик, исторгнувшийся из глубины чистой и мужественной души. Смущенная чувством Менедема, счастливая и встревоженная великой ответственностью за возлюбленного, для которого она стала и богиней и глазами жизни, афинянка постаралась весельем отогнать тревогу.
– Так лови меня, милый! – Таис спрыгнула с треножника на руки коленопреклоненного лаконца…
В месяце мунихионе в Египте дни становились теплыми и тянулись долго – до вечерней прохлады. Но день встречи Таис и Менедема показался столь коротким, что Менедем едва успел собраться на ночную стражу в Стратопедоне.
– Я дойду одна,- твердила афинянка, торопливо закутываясь в свою столу,- я не боюсь людей.
Менедем упрямо схватил ее, посадил на плечо и побежал вниз к набережной, нанял лодочника и велел отвезти к северному концу города. Лишь после того он понесся в лагерь. Неутомимый бегун поспевал вовремя.
Таис, усталая и почему-то грустная, сидела в лодке, глядя на прозрачную и прохладную воду – в это время года Нил был особенно чистым. Может быть, грусть навеяли слова Менедема о предчувствии их близкой разлуки? Голос воина был глух и печален, когда он рассказал Таис о письме, полученном Эоситеем от царя Агиса, в котором тот призывал его назад, в Спарту. Приход македонского царя Александра в Египет и покорение им этой страны неизбежны. Бессмысленно кучке спартанцев сопротивляться победителю персов. Отпадала и надобность в дальнейшем пребывании в Египте. Фараон – слуга жрецов отправился в Элефантину, а его казначей уже намекал Эоситею, что выплата денег скоро прекратится. Сатрап Дария тоже не давал никаких повелений. Страна сейчас в руках жрецов.
– И ты должен уехать со своими?- испугаласьТаис.
– Неизбежно. Но как я могу расстаться с тобой? Лучше чаша конейона…[7]
Таис положила палец на губы воина.
– Не говори так. Хочешь, я поеду с тобой? Вернусь в Элладу?
– Это выше всего, о чем я могу мечтать. Но…
– Но что же? подогнала Таис замявшегося спартанца.
– Если бы я возвратился домой после оконченной войны. А то… только никому не скажи об этом, мне думается, будет война.
– Против эллинского союза и Александра?
– Против кого же еще?
– Вы, спартанцы, отчаянно смелы и тупо упрямы. Кончите плохо. Но ты можешь остаться здесь, со мной?
– Кем? Конюхом Салмаах? Или плести венки?
– Зачем так жестоко. Подумаем, найдем выход. Ещё есть время. Эоситей поплывет не скоро?
– Не раньше прихода Александра.
– Как жаль, что ты не можешь прийти к Александру.
– А, ты понимаешь. Да, будучи спартанцем, которых он не любит, даже отверг имя Спарты на трофее…
– Это преодолимо. Он мой друг.
– Твой друг?! Да, конечно же я забыл про Птолемея. Но я должен быть со своими, в славе или смерти одинаково.
– Я знаю. Потому и не думаю, что ты пойдешь на службу к македонцам.
Пытаясь что-нибудь сообразить для Менедема, Таис отвергала одну придумку за другой и не могла найти решения. Наверное, от бессилия грусть всё сильнее одолевала её на коротком пути до её дома. Как только Таис появилась среди персидских яблонь своего садика, Гесиона бросилась к ней с радостным воплем, и она обняла фиванку, как сестру. Прибежала и Клонария, ревниво поглядывая на «рожденную змеей» и стараясь оттеснить её от хозяйки.
Без промедления они заставили Таис улечься на жесткую скамью для массажа. Обе девушки принялись хлопотать, укоряя гетеру, что она запустила своё тело и прическу. Проводя ладонью по пушку отросших волосков под руками и животом, Клонария ворчала, что госпожа стала похожа на париэру – бывшую жрицу, намекая на Гесиону, и что постыдно в таком виде являться перед людьми.
– Теперь придется возиться всю ночь, чтобы привести тело госпожи в должный вид,- говорила рабыня, умело орудуя бронзовыми щипчиками и губкой, смоченной настойкой корня брионии, уничтожающей волосы и восстанавливающей гладкость кожи. Гесиона в это время подготовляла ароматную жидкость с любимым запахом Таис ирисом и нейроном. Тонкоперистые листья нейрона с их острым запахом горьковатой свежести здесь, в Египте, можно было доставать в изобилии. В Элладе же они распускались только на короткое время в месяце элафеболионе.
Превращение Таис в гладкую как статуя и душистую жрицу Афродиты прервалось приездом ликующей Эгесихоры. Лакедемонянка стала целовать подругу, но её кони ждали проездки, и она умчалась, пообещав прийти ночевать.
Пламя люкносов[8], притушенное пластинками желтого оникса, освещало спальню слабым золотистым мерцанием. У ложа горел ночник, и четкий профиль Таис на фоне его света казался Эгесихоре вырезанным из темного камня. Огоньки бегали в огромных глазах афинянки, придавая ей необычное выражение хищной силы. Она подняла высоко руку, и блеснувшее кольцо привлекло внимание спартанки.
