– Спрячь пока у меня. Кстати, пора тебе обзавестись своей комнатой. Хочешь, я отдам тебе маленькую?
– О госпожа, я хотела бы спать на ковре перед твоей постелью!
– Я буду тебя бить всякий раз за это обращение. – И Таис в самом деле крепко ее шлепнула. – Спать нам в одной комнате не годится. Чувствую, что ты скоро проснешься...
Печальный обряд памятного жертвоприношения под скорбные греческие песни длился недолго. Все ушли, и даже Таис, а Неарх долго еще оставался на месте сожжения Эгесихоры.
Критянин вновь явился к Таис только через два дня.
– Прибыл гонец от Александра, – сразу заговорил Неарх, – и теперь мы можем не спешить к Фаросу. Там уже основана Александрия, а сам великий стратег с Птолемеем, Гефестионом и другими приближенными отправляется в Ливийскую пустыню, к оазису, где находится знаменитый оракул Аммона и его священный дуб.
– Это далеко?
– Больше трех тысяч стадий по пустыне.
– И три тысячи назад? Так это месяц пути!
– Для Александра меньше.
– Тогда вообще зачем плыть к Фаросу?
– Тебе-то не нужно. А мне Александр велит осмотреть место для гавани. Я поеду. Ненадолго.
– Возьмешь меня с собой? На свой корабль? Без лошади, только меня и Гесиону?
– Охотно. Только зачем тебе?
– Посмотреть Фарос. Я хотела повидаться с морем, а вовсе не с Птолемеем. Лошадь останется здесь, и рабыня также.
Клонария рассказала своему купцу про скорый отъезд, и он заторопился «взять» ее в свой дом и подписать брачное условие. В хозяйстве купца на время найдется место и для Салмаах.
Быстроходный корабль начальника флота понес Таис и Гесиону вниз по западному рукаву Нила. Неарх плыл с военной поспешностью, не задерживаясь нигде, делая остановки только для пополнения свежей провизии. Большую часть пути Таис проводила на палубе, сидя под кормовым навесом рядом с критянином и кутаясь от резковатого ветра в персидский голубой плащ тонкой шерсти, привезенный Неархом для Эгесихоры. Гесиона сидела тут же в излюбленной своей позе, поджав ноги, на мягких коврах в три слоя – роскошь, невиданная в Афинах того времени, да и в Египте доступная разве вельможам и жрецам самого высшего круга. Трое рабов – два рослых мизийца и худощавая злая финикиянка – держались поодаль, готовые исполнить любое повеление Таис.
Неарх рассказывал обо всем, что считал достопамятным в походе Александра. Не столько военный по душе, сколько исследователь и мореплаватель, он больше вспоминал о поразивших его красотой и мощью природы местах ионийского и финикийского побережий, чем о боях. О бухтах в белых известняковых обрывах, точно мраморные чаши, налитых синей, хрустально-прозрачной водой; глубоких заливах среди красных гор, с таинственно черневшими подводными скалами, покрытыми огромными губками или кроваво-красными кораллами; узких горных долинах Киликии, заросших исполинскими платанами; кипарисах по шестидесяти локтей высоты, невиданной в Элладе; столь похожих на Крит и Элладу горах и долинах, однако более просторных и более безлюдных, с нетронутыми обширными сосновыми и кедровыми лесами, светлыми и чистыми, продуваемыми ветрами гор. Там, на холмах пониже, будто сады богов, простирались рощи смоковниц с клубящимися, как зеленые облака, кронами; посаженные самими титанами ряды каштанов, могучих орехов и гранатовых деревьев. Еще ниже, к самому побережью – заросли миндаля, гигантские кусты съедобного орешника, ароматного мирта и лавра, фисташек, рожкового дерева с черными стручками, равными по сладости финикам. Все это богатство пищи, мало тронутое человеком даже в небольшом удалении от городов, могло прокормить множество людей, сделать их жизнь куда более легкой, чем на берегах Пелопоннеса или Крита, если бы не постоянные нападения пиратов. Но города-полисы требовали новых и новых рабов для построек и ведения хозяйства, и азиатские побережья обезлюдели, опустошенные охотниками за «живыми орудиями».
Неарх рассказывал о городах. Одни радостно открывали ворота победителям-македонцам. Другие отчаянно оборонялись и за это были разграблены и вырезаны до последнего мужчины: Милет, Галикарнас, Тир, Газа.
