— Жду тебя, милый, — просто сказала она, впервые так назвав македонца и вложив в это слово столько нежного значения, что Птолемей нетерпеливо вздохнул и приблизился, протянув руки.
Таис, отступив на полшага, сняла откуда-то из-за выступа двери широкий химатион и взмахом его загасила светильник. Птолемей озадаченно остановился во тьме, а молодая женщина скользнула к выходу. Её рука нашла руку македонца, крепко сжала её и потянула за собой.
— Пойдем, — Властный тон её заставил Птолемея повиноваться. Они вышли через боковую калитку в кустах и направились по тропинке вниз к речке Илиссу, протекавшей через Сады от Ликея и святилища Геракла до слияния с Кефисом. Низкий полумесяц освещал дорогу.
Таис шла быстро, почти бегом, не оглядываясь, и Птолемею передалась её серьёзность. Он следовал за ней в молчании, любуясь её походкой, прямой, со свободно развернутыми плечами, придававшей величавость её небольшой фигурке. Стройная шея гордо держала голову с тяжёлым узлом волос на высоком затылке. Она плотно завернулась в темный химатион, при каждом шаге западавший глубоко то с одной, то с другой стороны её талии, подчеркивая гибкость тела. Маленькие ноги ступали легко и уверенно, и перисцелиды — ножные браслеты — серебристо звенели на её щиколотках. Тени гигантских платанов перекрыли путь. За этой стеной темноты вспыхнула холодным светом беломраморная площадка — полукруг гладких плит. На высоком пьедестале стояло бронзовое изображение богини. Внизу едва слышно журчал Илисс.
Чуть склонив голову, богиня откидывала с плеч тонкое покрывало, и взгляд её глаз из зеленых светящихся камней приковывал внимание. Особенное, редкое для изображений божества выражение сочувствия и откровенности поразительно сочеталось с таинственной глубиной всезнающего взора. Казалось, богиня склоняется к смертным, чтобы в тиши и безлюдье звёздной ночи открыть им тайну — каждому свою. Левой рукой богиня, — это была знаменитая на весь эллинский мир «Афродита Урания, что в Садах» — протягивала пышную розу — символ женской сущности, цветок Афродиты и любви. Сильное тело, облитое складками пеплоса, замерло в спокойном энтазисе. Одеяние, необычно раскрытое на плече по древнему азиатскому или критскому канону, обнажало груди, высокие, сближенные и широкие, как винные кратеры, резко противоречившие своей чувственной силой вдохновенной тайне лица и строгой позе Небесной Афродиты.
Из всех художников Эллады Алкамену впервые удалось сочетать древнюю силу чувственной красоты с духовным взлетом, создав религиозный образ неодолимой привлекательности и наполнив его обещанием пламенного счастья. Богиня-Мать и Урания вместе.
Таис благоговейно подошла к богине и, шепча что-то, обняла ноги творения Алкамена. Она замерла у подножия статуи и вдруг отпрянула назад к недвижно стоявшему Птолемею. Опершись на его мощную руку, юная гетера молча и пытливо заглянула македонцу в лицо, пытаясь найти нужный отклик. Птолемей почувствовал, что Таис ищет в нем что-то, но продолжал молча стоять, недоуменно улыбаясь поведению спутницы. А она, столь же внезапно, одним прыжком, оказалась в середине мраморной площадки. Трижды хлопнув в ладоши, Таис запела гимн Афродите с подчеркнутым ритмом, как поют в храмах богини перед выходом священных танцовщиц.
«…Не сходит улыбка с милого лика ее. И прелестен цветок у богини», — в мерном движении танца она приблизилась опять к Птолемею. «Песню, богиня, прими и зажги Таис страстью горячей!» — вдруг загремел Птолемей и схватил девушку. На этот раз она не отстранилась. Обвив руками его шею, крепко прижалась к нему. Химатион упал наземь, и сквозь тонкую ткань хитона горячее крепкое тело Таис стало совсем близким.
— Ты, воин, знаешь Афродитины гимны?! Но не нужно просить богиню об огне, смотри сам не сгори в нем, — шепнула девушка.
— Тогда… — Птолемей нашел губы Таис, и оба замерли. Неожиданно юная гетера изо всех сил уперлась в широкую грудь Птолемея и вырвалась.
— Пойдем… дальше, — задыхаясь сказала она, — я нарочно ждала этого дня. Сегодня увели быков в горы…
— И что же? — не понял Птолемей.
Таис, поднявшись на цыпочки, приникла к его уху.
— Я хочу быть твоей. По древнему обычаю афинских земледельцев, на только что вспаханном поле.
— На поле? Зачем?
— Ночью, на трижды вспаханном поле. Обнаженными, как сама Гея… принять в себя её плодоносную силу, пробудить ее…
Птолемей сжал плечи девушки, безмолвно соглашаясь, и Таис устремилась вниз по течению речки, затем повернула на север к святой Элевзинской дороге.
В долине Иллиса легла глубокая тьма, луна скрылась за гребнем горы, звёзды блестели вся ярче.
— Как ты видишь дорогу? — спросил Птолемей. — Она знакома тебе?
— Знакома. Мы идем на поле Скирона. Там, в ночь полнолуния, справляется женщинами праздник Деметры Закононосительницы.
— Разве гетерам позволено участвовать в Тесмофориях? И что же делается на поле Скирона? Я постараюсь попасть туда, если пробуду в Афинах до полнолуния.
— Не попадешь! Только женщинам, только молодым разрешен доступ туда в ночь Тесмофорий после бега с факелами. Но не гетерам!
— Как же ты узнала дорогу?
