— В семнадцать лет она — знаменитость. В Афинах это выше многих великих титулов полководцев, владык и философов окрестных стран. И нельзя стать ею, если не одарят боги вещим сердцем, кому с детства открыты чувства и сущность людей, тонкие ощущения и знание истинной красоты гораздо более глубокое, чем у большинства людей…
— Ты говоришь о ней как о богине, — сказал Неарх, недовольный тем, что Гефестион расценил спартанку ниже Таис, — смотри, она сама себя не чувствует такой…
— Это и есть верный признак душевной высоты, — вдруг сказал Александр и задумался: «Длинные гривы…» — Слова спартанки пробудили тоску о чёрном белолобом Букефале. — Здесь афиняне режут гривы своим лошадям, чтобы она торчала щеткой, как на шлеме.
— Для того, чтобы лошади не соперничали с афинянками, среди которых мало густоволосых, — пошутила Эгесихора.
— Тебе хорошо говорить, — вдруг вмешалась молчавшая до сих пор Наннион, — когда волосы спартанок вошли в поговорку, также как их свобода.
— Если сорок поколений твоих предков ходили бы голобёдрыми в полотняных пеплосах и хитонах круглый год, тогда и у тебя были бы волосы не хуже.
— Почему вас зовут файномерис — показывающими бёдра? — удивился Птолемей.
— Покажи им, как должна быть одета спартанка по законам своей страны, — сказала Таис, — твой старый пеплос висит у меня в опистоцелле с той поры, когда мы разыгрывали сцену из Кадмийских преданий.
Эгесихора молча удалилась внутрь дома.
Неарх следил за ней, пока она не скрылась за занавесью, и отстранился от тяжёлой руки Птолемея, легшей ему на плечи.
— «Много странных даров посылает судьба», — пропел насмешник Гефестион, подмигивая Птолемею. Он обнял застенчивую Наннион, шепча ей что-то. Гетера зарделась, послушно подставив губы для поцелуя. Птолемей сделал попытку обнять Таис, подсев к ней, едва Александр отошел от неё к столу.
— Подожди, увидишь свою богиню, — отстранила его она. Птолемей повиновался, удивляясь, как эта юная девушка умеет одновременно очаровывать и повелевать.
Эгесихора не заставила себя ждать, явившись в белом длинном пеплосе, полностью раскрытом на боках и удерживавшемся только узкой плетеной завязкой на талии. Сильные мышцы играли под гладкой кожей, толстыми квадратиками окаймляли срединную борозду живота, углубляя ее. Распущенные волосы лакедемонянки струились золотом по всей спине, закручиваясь в пышные кольца ниже колен, и заставляли ещё выше и горделивее поднимать голову, открывая крепкие челюсти и мощную шею. Она танцевала «танец волос» — Кометике — под аккомпанемент собственного пения, высоко поднимаясь на кончиках пальцев, и напомнила великолепные изваяния Каллимаха — спартанских танцовщиц, колеблющихся как пламя и, кажется, вот-вот взлетящих в экстатическом порыве оторваться от почвы, которой они едва касались.
Вздох общего восхищения приветствовал Эгесихору, медленно кружившуюся в сознании своей красоты.
— Поэт был прав! — Гефестион оторвался от Наннион, получив ревнивый укоряющий взгляд. — Как много общего с красотой породистой лошади и её силой!
— Андраподисты — похитители свободных — хотели однажды захватить Эгесихору. Их было двое — зрелые мужчины… но спартанок учат сражаться, а они думали, что имеют дело с нежной дочерью Аттики, предназначенной жить на женской половине дома, — рассказывала Таис.
Эгесихора, даже не раскрасневшись от танца, села к Таис, обняв подругу и нисколько не стесняясь жадно глядящего на её ноги Неарха.
Александр нехотя поднялся.
— Хайре, критянка. Я хотел бы любить тебя, говорить с тобой, ты необычно умна, но я должен идти в Киносарг — святилище Геракла. Мой отец приказал прибыть в Коринф, где будет великое собрание. Его должны выбирать главным военачальником Эллады, нового союза полисов, конечно, без упрямой Спарты.
— Опять они отделяются! — воскликнула Таис.
— Что ты разумеешь под словом «опять»? Это было много раз…
— Я думала о Херонее. Если бы спартанцы объединились с Афинами, то твой отец…
— Проиграл бы сражение и ушел в Македонские горы. И я не встретился бы с тобой, — засмеялся Александр.
— Что же принесла тебе встреча? — спросила Таис.
— Память о красоте!
— Везти сову в Афины! Разве мало женщин в Пелле?
— Ты не поняла. Я говорю о той, какая должна быть! Той, что несет примирение с жизнью, утешение и ясность. Вы, эллины, называете её астрофаэс — звёздносветной.
Таис мгновенно скользнула с кресла и опустилась па подушку около ног Александра.
— Ты совсем ещё юн, а сказал мне то, что запомнится на всю жизнь, — И, подняв большую руку царевича, она прижала её к своей щеке.
Александр запрокинул её чёрную голову и сказал с оттенком грусти:
— Я позвал бы тебя в Пеллу, но зачем тебе? Здесь ты известна всей Аттике, хоть и не состоишь в эоях — Списке Женщин, а я — всего лишь сын разведенной царской жены.
— Ты будешь героем, я чувствую!
— Что ж, тогда ты будешь моей гостьей всегда, когда захочешь…
— Благодарю и не забуду. Не забудь и ты: Эргос и Логос (действие и слово) едины, как говорят мудрецы.
