Востока и Эллады чеканные красивые лица не были редкими. Что-то в походке, медноцветном загаре, глубине огромных глаз, фигуре, очерчивающейся сквозь хитон тончайшего египетского льна, заставляло провожать её глазами: мужчинам с внезапной тоской, женщинам — с ощущением превосходящей силы. Позади прихрамывал Ройкос, плечом к плечу со старшим сыном, вооруженные и бдительные, поклявшиеся Эрис не зевать по сторонам.
Как и несколько лет назад, афинянка подошла к искусственному холму из морской гальки, скрепленному известью и обложенному плитами серого сиенского гранита. Портик из массивных глыб вмещал стражу из декеархов с сотником-лохагосом во главе. Бронзовые двери выдержали бы удар самой сильной осадной машины. В прошлое посещение Птолемей показывал Таис хитрое устройство. Стоило только выбить крепления, и огромная масса гальки обрушилась бы сверху, скрыв могилу. Залить её известью на яичном белке и прикрыть заранее заготовленными плитами можно за одну ночь. Таис показала лохагосу перстень с царской печатью, и он низко поклонился ей. Десять воинов приоткрыли бронзовую дверь, зажгли светильники. В центре склепа стоял золотой, украшенный барельефами, саркофаг, хорошо знакомый афинянке. Сердце ее, как и прежде, стеснилось тоской. Она взяла кувшин с чёрным вином и флакон с драгоценным маслом, принесенные Ройкосом, совершила возлияние тени великого полководца и застыла в странном, похожем на сон, оцепенении. Ей слышался шелест крыльев быстро летящих птиц, плеск волн, глухой гром, будто отдаленный топот тысячи коней. В этих призрачных звуках Таис показалось, что властный, слышный лишь сердцу голос Александра сказал единственное слово — «возвращайся»!
Возвращайся — куда? На родные берега Эллады, в Мемфис, или сюда, в Александрию? Золото саркофага отзывалось холодом на прикосновение. Сосредоточиться на прошлом не удавалось. Она бросила взгляд на фигуры золотых барельефов, вышла и спустилась с холма, более не обернувшись. Чувство освобождения, впервые испытанное в храме Эриду, закрепилось окончательно. Она исполнила последнее, что мучило её сознанием незавершенности.
Таис вернулась в белый дом под кедрами, отведенный ей по приказу Птолемея после того, как она отказалась жить во дворце. В полном царском облачении афинянка поехала в колеснице с Эрис к величественному дому Птолемея. Таис прежде всего потребовала свидания наедине. Царь, готовивший праздничную встречу и пир, подчинился с неохотой. Однако когда нубийский невольник внес и распечатал кожаный сверток с золотой уздечкой, Птолемей забыл о недовольстве.
— Вот подарок, привезенный мне от твоего имени молодым фракийским рабом, — сказала Таис.
— Не посылал, хоть и люблю такие вещи редкого мастерства.
— И эти две дерущиеся пантеры на налобнике ничего тебе не говорят?
Птолемей, чувствуя серьёзность Таис, всё же хотел отшутиться.
— Наверное, одним из твоих бесчисленных обожателей?
— Возможно. Из таких, которым нужна я мертвая.
Птолемей вскочил в гневе и удивлении.
— Вели отнести это ученым врачам Мусея, чтобы они определили яд, от которого пал Боанергос и моя жизнь стала на край пропасти Тартара. Я давно бы была уже там, если бы не она, — указала афинянка на Эрис.
— От моего имени? — закричал Птолемей, топнув ногой. Его могучий голос разнесся по дворцу. Забегали, бряцая оружием, воины.
— Не гневайся понапрасну. Ни я, ни Эрис, ни на мгновение не подумали о тебе, а поняли клеветническую ложь. Это человек из твоего окружения, не сомневайся.
— Не может быть!
— Подумай сам, посмотри на изображение пантер, мудрый мой Птолемей. И ещё — ты назначил наследником сына Береники, а не своего старшего сына Птолемея — «Молнию». И не моего Леонтиска. За это благодарю тебя, мальчик не умрет от рук убийцы. Но мать «Молнии» сошла в Аид, а я ещё жива и царствую…
— Береника?! — голос Птолемея оборвался, как у получившего смертельную рану.
— Нет! — возвращая ему жизнь, прозвучало уверенное слово. — Вот! — Таис подала табличку с именем. Птолемей пожал плечами.
— Спроси Беренику. Я думаю, имя ей должно быть известно, хоть она и не причастна к мерзкому делу.
Птолемей выбежал. Вернулся он через несколько минут, таща за собой растрепанную Беренику, очевидно одевавшуюся для пира. Её тонкое, смертельно бледное лицо исказилось страхом, а чёрные глаза перебегали с Таис на мужа.
— Знаешь его? — Птолемей выхватил у Таис роковую дощечку. Береника, прочитав, упала к его ногам.
— Мой двоюродный брат с материнской стороны. Но я клянусь Стиксом и мраком Аменти…
— Не клянись, царица (Береника замерла от четко сказанного Таис титула), мы знаем невиновность твою.
Афинянка подняла Беренику, и та, хотя была выше ростом, показалась маленькой перед мемфисской царицей.
— Я прикажу тотчас схватить негодяя! — вскричал Птолемей, ударив в металлический диск.
— Напрасно. Он, конечно, скрылся, едва лишь получил весть о провале покушения. Но ты его запомни, царь! — почти с угрозой сказала Таис, отошла от Береники и повелительным жестом отослала прибежавших на зов слуг. — Я отменяю празднество! Сегодня я буду говорить с моим мужем наедине!
