Шоп-тур в Стамбул был рассчитан на четыре дня и три ночи.
Все целыми днями носились по магазинам, набирали товар на продажу, а Ольга ходила просто так, без дела, забредая в попадающиеся по дороге магазины и кафе. Город ей не нравился. Он казался суетливым и очень шумным. Мечети — некрасивыми; заунывное, протяжное пение, созывающее мусульман на молитву, — диким и вымученным. Она видела, как они молились, стоя на коленях и сняв обувь, и думала о том, какой там, наверное, стоит тяжелый запах от их носков и нагретой пыли. Сентябрьское солнце жарко плавило тесные улочки, желтый и липкий воздух висел над городом как туман, сновали туда-сюда смуглые подвижные турки, слышалась гортанная громкая речь; изредка проходили турчанки, некоторые в парандже, в черных длинных одеждах, а некоторые в летних открытых платьях, довольно сильно накрашенные. Мужчины провожали их неодобрительными взглядами. На Ольгу тоже оглядывались, но как-то иначе, русские женщины здесь ценились. Обладать русской считалось так же престижно, как иметь дорогой автомобиль и хороший дом.
Совсем далекой казалась ей прежняя жизнь, скучная работа продавцом в аптеке, одинокие пустынные вечера, мучительно длинные выходные, заполненные домашними делами и тоской, и привычный сонный вид из окна: гаражи, деревья, вдалеке блеклый, как на выцветшей фотографии, лес.
Она зашла в маленький магазинчик, пронзительно звякнув колокольчиком, висящим над дверью, и сразу почувствовала острый запах новой кожи — кругом висели кожаные плащи и куртки. Может быть, ей что-нибудь купить на осень?
— Что желаете, мадам? — неожиданно подскочил к ней подвижный темноглазый турок в голубых джинсах и белой футболке. Он улыбался и кружился возле нее, пританцовывая. — Есть шикарный плащ для мадам. Мадам хочет с мехом, без?
— Откуда вы так хорошо знаете русский? — удивилась Ольга.
— О, здесь очень много русский турист! Я много говорить по-русски. Каждый день говорить по-русски. Мадам хочет вот этот?
Он ловко накинул ей на плечи длинный черный плащ с капюшоном. Поправил воротник, ненароком коснувшись рукой шеи.
— Супер, супер, мадам! Как вас зовут?
— Ольга.
— Олга! Красивый русский женщин. Олга! Супер!
Она посмотрела на него внимательно. Молодой, симпатичный, наглый. И все врет. Разве она — красивая?..
Когда ей было пятнадцать, она представляла себя Таис Афинской, утонченной темноволосой красавицей, гетерой. Смысл этого слова оставался для нее загадочным и смутным, но ей нравилось его созвучие с пантерой, черная чувственная грация звуков покоряла ее. И она пыталась придумать себе пружинящую легкую походку, томный призывный взгляд, изящный изгиб тонкой праздной руки, лежащей на подлокотнике кресла, но ничего не выходило. Ее грузное тело крепилось на мощных жирных ногах и передвигалось медленно и неуклюже; два лишних подбородка наплывали на массивную шею. “Жиртрес, жиртрес!” — кричала детвора, завидев ее на улице. А какой-то остряк даже придумал стишок: “Жиртрес, жиртрес, торгует жиром вразвес. Дай мне пару килограмм, я дистрофику продам!”
Она приходила домой, садилась перед зеркалом, которое одно знало, как расколдовать в ней прекрасную принцессу, и ревела. Некрасиво перекашивая лицо и расцарапывая свое тело до крови. “Ненавижу, ненавижу, ненавижу...”
Мучила себя всевозможными диетами, морила голодом, изнуряла бегом по утрам, но все это не давало почти никаких результатов. Килограмм десять слетало и через пару месяцев прилипало снова.
Турок был бойким и услужливым. Она мерила еще и еще, и он дотрагивался, будто нечаянно, до шеи, до бедер, до груди. Она позволяла ему застегивать все пуговицы сверху донизу, а потом расстегивать их, и у нее слегка начинала кружиться голова от его прикосновений, и она краснела, но все не уходила.
— Красивый, красивый женщин Олга, — звучала фальшивая, на ломаном русском музыка, — Олга! Супер!
Но нельзя же вот так, с первым встречным. И какое это пошлое все-таки словечко — супер. И потом — он ведь совсем мальчишка... А, впрочем, почему нельзя? Ну кто сказал, что нельзя?..
Купила плащ, и продавец пригласил ее выпить кофе, прямо здесь, в магазине, и повел за собой по темному коридору.
Комната, типа подсобки, была маленькой и душной. Кругом валялись какие-то пакеты и коробки, крепко пахло кожей и еще чем-то нежилым. С потолка свисала голая и яркая лампочка.
— Но здесь же даже сесть не на что, — растерянно сказала она и пристально посмотрела на лампочку.
Он внезапно и грубо завалил ее прямо на пакеты, захрустел резко смятый целлофан, покупка выпала у нее из рук...
“Ну и пусть, пусть я шлюха. Что ж? — шла и бесстыдно улыбалась, мстила самой себе за годы одиночества, за школьные обиды, мстила однообразной и скучной судьбе. — Таис Афинская, — расхохоталась она, — Таис Стамбульская... Гетера-пантера”.
