Поздравить новоселов приходили многие, и все приносили подарки, ибо с пустыми руками по старому русскому обычаю к новоселам не ходят. Многие приносили цветы, как бы дарили новым жильцам кусочек утвердившейся жизни. Появился даже редкий житель в здешних местах - кактус, который корзиновцы просто именовали "тещиным языком". На полу появились дорожка и плетенные из разноцветных тряпок деревенские круги.
Пожаловал на новоселье и еще один, совершенно нежданный гость. Пришел он поздно вечером. Сережка уже спал. Тася тоже намеревалась юркнугь к нему под нагретое одеяло, но дверь со скрипом отворилась, и из облаков морозного пара возник Карасев. Был он навеселе. Глаза его лучились довольством и удалью.
- Приветствую с поселением новых жителей села Корзиновки, провозгласил он и, не обметая феpoвыx бурок, прошел к столу. На ходу он вытаскивал из кармана бутылку.
- Ну, что-что, а пара стаканчиков, думаю, найдется? - подмигнул он Тасе и неизвестно чему ухмыльнулся.
Деревенские понятия о гостеприимстве несколько отличались от городских. Это Тася уже успела усвоить и потому не решилась прогонять Карассва. "Посидит и уберется", - подумала она, доставая стаканы.
Карасев снял меховую полудошку, шапку и уже мучился перед зеркалом, силясь жиденьким пучком волос замаскировать пятачок на затылке.
- Н-да-а, женщина -- якорь семейного быта, - возгласил он и вытер расческу о штаны. Потом дунул на нее и, пихая в кармашек, продолжал рассуждать, приподнимая руку, закидывая вбок голову. - Вот вам, пожалуйста, еще один фактик. В запущенном, как говорится, Богом и людьми углу появилась женщина и вдохнула в него искру печного очага и уюта.
Тася вначале недоумевала, а потом на нее напало озорство.
- И где это вы выучились деликатному разговору, Аверьян Горасимович!? - восхитилась она.
- Прокатываетесь? - огорченно приподнял подбритые бровки Карасев. - А я ведь от чистого сердца к вам, как к городской, развитой женщине. К кому же идти? К нашим корзиновским аржанушкам? Мы с вами не совсем культурно поговорили тогда, в поле. Вы уж не обижайтесь... При общественном деле случаются всякие там нездоровые словечки.
Карасев захмелел, придвинулся поближе к Тасе и начал жалеть себя, холостого человека, поносить свою жизнь холостяцкую. Тася все еще с интересом и нарастающим чувством брезгливости слушала его, думая, когда его прогнать лучше - сейчас или немного погодя? А между тем Карасев сокрушался и намек даже сделал, что не прочь бы жениться, да вот подходящей пары нет, в деревне сплошные "аржанушки", а годы-то идут.
- И так хочется иной раз жить по-людски, и детишек своих иметь, и свой угол... Я ведь всю жизнь но чужим углам, Таисья Петровна, всю жизнь с какими-то непутными людьми... от грубости устал, от нечисти устал, от всего устал... Жизни хочется, обыкновенной, почитаемой. - И вдруг вскинулся, поглядел на нее просяще. - Скажите, смогу я еще, ну, как все... честно... культурно...
- Шли бы вы, Аверьян Герасимовнч, спать, - сказала с какой-то пробуждающейся жалостью Тася. - Выпили и ступайте. Разговоры ваши серьезные, и не сейчас надо об этом: поздно уже да и нетрезвы вы.
Карасев слушал, слушал ее, и выражение его глаз начало меняться, появилось в них что-то хитренькое.
- Холодно одной-то спать? - подмигнул он.
- Мы вдвоем, - сдерживая себя, ответила Тася, как будто не заметив перемены в его голосе и взгляде.
- Так то дите, еще смысла не знает.
- Вы, по-моему, сейчас насчет смысла тоже не совсем, - усмехнулась Тася. - Начали вроде бы со смыслом, а кончаете чепухой.
- Я-то? Я - чепухой? Скажешь тоже. Я все знаю, все понимаю. Твое вдовье дело тоже понимаю. Мышь соломку точит, и то... хе-хе... - Он вдруг торопливо облапил ее и, ища мясистыми губами ее губы, невнятно бормотал: Я знаю... мышь и то хочет... дело вдовье...
- Постой-ка! - сказала Тася таким деловым тоном, что Карасев ослабил объятия. Она встала, оттолкнула его руки и ударила его по щеке изо всей силы. Затем так же деловито сняла с вешалки его доху и шапку. - И быстрей! - приказала она, - а то я еще и поленом обогрею. Культуры... Обыкновенной жизни ему надо! Слизняк! Износился, истаскался... - Говоря так, Тася наступала на Карасева, а он ошарашенно пятился от нее к двери. Только на пороге он опомнился и начал матерно ругаться:
- Н-ну, погоди! - рычал он, натягивая доху, - погоди! Меня-а по морде!.. Я те... Ишь, недотрогу из себя строит! Знаем мы вас, недотрог...
Тася погасила свет и, прижав к себе Сережку, тихонько всхлипнула. Обидно! Случалось и раньше, пробовали ухаживать за ней мужчины, женатые обычно, но делали это не так бесцеремонно. Всегда становилось до того тяжко на душе, хоть волком вой. И почему это так считается, что раз оступившаяся женщина потом только и делает, что без конца оступается и привечает каждого встречного и поперечного. Гадко! Ох как гадко! Сама, сама виновата! Терпи теперь. Еще не все оскорбления и обиды испытала, еще не все.
