Командарм только что вернулся в штаб, расположенный в полуразрушенном доме близ Карлсхорста, и сразу же принялся за дела. В ожидании приема мы видели, как ежеминутно входили и выходили из его комнаты озабоченные, торопливые офицеры. Здесь не было слышно стрельбы — то ли потому, что толстые стены дома гасили грохот переднего края, ушедшего за Трептов-парк, то ли потому, что наступила ночь и стрельба затихала.
Встретил нас плотный, с седыми висками генерал Берзарин улыбкой. Он тут же заявил, что с удовольствием прочел «Непокоренные» Горбатова.
На столе командарма лежала большая карта Берлина — коричневый чертеж города, на котором кварталы были обозначены цифрами, написанными карандашами разных цветов, и только он знал значение каждого цвета. И все же очень ясно на карте проходила жирная ломаная линия, отметившая сегодняшний успех армии, и в частности корпуса генерала И. Рослого.
Генерал Берзарин с воодушевлением рассказывает нам о действиях корпусов и дивизий армии. Он тепло говорит о командирах и солдатах, которые вместе с ним прошли длинный, тяжкий боевой путь.
Я слушаю его и вспоминаю нашу встречу с Рослым в 1942 году под Моздоком. Мы тогда вместе наблюдали за боем, происходившим в долине Терека. А вечером он устроил меня на ночлег в селе Верхние Ачалуки вместе с капитаном Бобровым — командиром батальона, который только что был выведен в резерв после кровопролитной схватки в Чеченской балке. Капитан оказался человеком уравновешенным и откровенным. Я заметил, что он необыкновенно спокойно относился ко всем событиям на фронте. Прикрыв один глаз и лукаво улыбаясь, он говорил: «Вот когда мы с вами встретимся в Берлине…» Откровенно говоря, мне его обещания казались слишком далекой перспективой, но я молчал. Как-то на рассвете я проснулся от какого-то шороха. В комнате было еще темно, но капитан уже не спал. С коптилкой в руках он стоял на коленях и что-то рассматривал. На полу лежала карта, не похожая на наши полевые. Это был простейший план Берлина.
В 1942 году Бобров изучал главные улицы и площади германской столицы. Меня тогда поразила уверенность, которая жила в нем в тяжелые дни боев на Тереке. Эта вера в нашу победу помогла тысячам таких, как он, дойти до Берлина… О них и говорит генерал Берзарин.
— Трептов-парк — это уже центр Берлина, — продолжает он. — Пройдет время, и мы поставим там памятник нашим героям. Не забудем и Оберемченко…
Берзарина срочно вызвали в штаб фронта, и мы распрощались.
Позже стало известно, что командование 1-го Белорусского фронта назначило Николая Эрастовича Берзарина комендантом и начальником гарнизона Берлина. Выбор был сделан не случайно: Берзарин был человеком исключительно душевным, в его глазах всегда теплилась улыбка, он умел сочетать в себе организованность и дисциплину с удивительной отзывчивостью.
Один из офицеров штаба рассказал, как Николай Эрастович, увидев в подъезде одного из разрушенных домов беременную женщину, подошел к ней и спросил: «Что вы так бледны?», а она ответила: «У меня, кажется, начинаются роды…» Генерал усадил ее в машину и отправил в ближайший госпиталь. На другой день, узнав, что немка родила, послал ей в госпиталь цветы…
Таким был командарм Берзарин — комендант чужого города, бывшей столицы фашистской Германии.
Гитлер и его окружение доживали последние дни в ожидании каких-то событий, которые, по их мнению, должны в корне изменить ход войны. Больше всего они уповали на возможные контакты с западными державами.
Генералы отлично понимали настроение «фюрера», а потому старались по-прежнему подробно докладывать об успехах роты и скороговоркой об отступлении армии.
Но сегодня трудно было умолчать о разгроме войск и на севере, и на востоке, и на юге. Доносившаяся орудийная стрельба все время корректировала сообщения генералов и дорисовывала тревожную картину.
На очередном «обсуждении ситуации» присутствовали обычные представители «родов войск» и один из адъютантов Кребса ротмистр Герхардт Больдт.
В дневнике он записал:
