Последние данные науки определяют появление человека на земле, примерно, сорокатысячелетней давностью. Но только за последние четыре тысячелетия погибло в сражениях или казнено около трех миллиардов («Странное Рождение человека», О. К. Маэрт). Причем и массовые и одиночные казни в античном мире и до половины прошлого века отличались особым варварством, глумлением, мучительной смертью.
Старушка история из-за отсутствия письменности, с большим трудом пробираясь из глубины веков, донесла до наших дней лишь некоторые фрагменты, но и по ним можно сделать кое-какие заключения. Так она учит нас, что еще персидский император Дарий распял одновременно на крестах около трех тысяч непокорных вавилонян. А за два века до Р. Х. сирийский император Антиохий 4-й приказал избить и распять большое количество евреев. И даже позднее, всего за 80 лет до Р. X., иудейский царь Александр Жанаес израсходовал для казни через распятие на кресте три тысячи гвоздей и две тысячи деревянных перекладин («Человек из Назарета» Ан. Бюргес).
Но, если человек — только слабоустойчивый гибрид, тогда учение Иисуса Христа приобретает еще большую значительность, первостепенную роль!.. Оно является координирующей, направляющей силой человеческого развития. Без него, даже в апогее интеллектуального взлета, человек уподобляется лишь ученику чародея, способному пробудить познанные им силы, но не умеющему ими управлять. В таком случае грандиозные фантасмы, созданные человеческим гением в отрыве от христианского учения, возвели их создателя только на неумолимый конвейер ускорителя, которому суждено остановиться лишь в грохоте апокалипсиса. И прав будет тот же О. К. Маэрт, утверждающий, что конец человеческого бытия был заложен уже в его начале…
За мною пришел как раз тот рыжий немец, в котором я видел свою смерть, Я уже приготовился к своей участи и, медленно поднявшись, направился к выходу.
— Мешок, — сказал он по-немецки, указывая на мои пожитки.
Я остановился и внимательно посмотрел на немца. В его глазах не было ни злобы, ни напущенной строгости. Я заметил у него на ремне продовольственную сумку, с которыми немецкие солдаты отправляются в ближние командировки. Я взял вещи и вышел из подвала. Неподалеку на рельсах стояла дрезина, около которой суетился другой немец. Мы втроем уселись на скамеечку. Затарахтел моторчик, дрезина тронулась.
Колея проходила вдоль улицы еще какого-то поселка. Потом показалось более высокое здание городского типа. Миновав груды развалин, дрезина остановилась на товарной станции брянского вокзала.
Второй солдат отправился куда-то по своим делам, а рыжий конвоир доставил меня в городскую комендатуру. Здесь мне пришлось ждать совсем недолго. Меня провели в большую комнату, где за огромных размеров бюро сидел пожилой майор с типичным лицом прусака. Как только я перешагнул порог, он встретил меня окриком: «Не врать!» Он долго изучал меня, время от времени посматривая в лежавшую перед ним бумагу, сличая, по-видимому, с приметами кого-то другого.
Усевшись, наконец, поудобнее, майор достал из коробки сигару, неторопясь надломил один конец и закурил, пустив огромный клуб дыма. Через стоявшего рядом переводчика он начал вяло задавать мне вопросы, на которые я уже отвечал накануне, Я повторял старую версию, добавив только, что шел в Брянск, чтобы поступить в формировавшуюся где-то здесь воинскую часть для охраны железной дороги.
Последнее сообщение произвело на майора хорошее впечатление. Лицо его просветлело. Положив дымящуюся сигару на край бронзовой пепельницы, он на листке бумаги написал несколько строчек, аккуратно сложил вчетверо листок и передал его конвоиру. Мне майор протянул пачку сигарет и, пробормотав по-немецки какое-то напутствие, отпустил нас.
Снова с рыжим немцем мы шли по улицам города, все удаляясь от центра. У меня замерло сердце, когда за одним из поворотов я увидел знакомую изгородь лагеря… Я уже представлял себе, как на меня набросятся полицаи, как меня уличат во лжи и избитого посадят в подвал, где нет света и где беглецов почти не кормят.
Но видно усердно кто-то за меня молился. Ничего страшного и на этот раз не произошло. Полицай, стоявший у ворот, оказался незнакомым. Да и мой приход с конвоиром ничего чрезвычайного собой не представлял. Немцы иногда набирали команду из пленных-специалистов и увозили или уводили её на несколько дней. По окончании работы их снова доставляли в лагерь.
Записка майора, адресованная коменданту лагеря, тоже оказала хорошее действие. Мне без промедления выдали пайку и порцию баланды погуще, чем обыкновенно. После той еды, что я получал у немцев, баланда мне показалась еще более противной. Весь остаток дня я слонялся по лагерю, не встретив ни одного знакомого. Все куда-то исчезли или ушли на работу.
