Здесь действовала только одна колея. Мы часто останавливались, В вагоне люди менялись местами. Мой добрый сосед с Манькой перебрались в противоположную сторону. На его место уселся другой мужчина. Он посматривал на меня с подозрением, Я закрыл глаза и, прислонившись головой к стенке вагона, притворился спящим. Мною начинало овладевать беспокойство, «Если тот цыган понял, кто я такой, — этот тоже может додуматься и даже донести… Кто его знает, что у него на уме?»
Закралась и еще одна мысль… По прибытии на место нас будут, вероятно, проверять по спискам. Что я могу тогда сказать? Сел, дескать в поезд, чтобы повидать Германию?
Снова мне представился лагерь с его колючей проволокой, вшивыми бараками, пресной баландой и полицаями.
Мягкое отношение немцев ко мне во время первого побега немного примирило меня с ними. Но я мог попасть на других немцев, менее добрых.
Чтобы избежать расспросов нового соседа, я притворялся спящим до полустанка со странным названием Телушка. Здесь поезд снова остановился в ожидании встречного и нам разрешили выходить из вагонов. Вышел и я. Перейдя другую колею, забрался в кустарник.
День уже близился к концу. Лучи солнца золотили еще неспелые ягоды шиповника, Я залюбовался кустом калины. Я не ожидал её встретить здесь, в Белоруссии. А она при слабом встречном ветерке ласково протягивала мне уже зардевшиеся гроздья. Как всегда, при виде их, мне вспомнилась песня, рассказывавшая о том, как:
Попыхивая дымом, стоял неподалеку «конь вороной», тянувший наш эшелон «на чужбину далеку». Все было так, как в песне. Только в смысл последних строк не хотелось верить.
Занятый своими мыслями, я еле расслышал свистки конвоиров. А когда повернулся к нашему эшелону — встречный состав преградил мне путь. И пока передо мной с грохотом проносились товарные вагоны, мне заново вспомнилась станция Ворошилово, немец, истязавший мальчишку, расстрел партизана, колымаги мертвецов с оскаленными челюстями, с открытыми глазами… Это видение легло тяжелым грузом на чашу весов и пробудило во мне, казалось, зарубцевавшуюся ненависть к немцам.
Мимо куста калины я шмыгнул в заросли, опутанные хмелем, и как можно быстрее, иногда на четвереньках, стал уходить все дальше и дальше от злополучного полустанка.
Наученный горьким опытом, я продолжал теперь свой путь, несмотря на усталость. С меня лил пот, застилая глаза. Иногда мне чудился топот ног, и я ускорял свой бег.
Внезапно кустарник кончился, Я оказался перед траншеей, до половины наполненной водою. Она тянулась ровной лентой и вправо, и влево, и конца ей не было видно.
Я похолодел от ужаса: в случае погони — бежать мне некуда. Облегчение принес свисток паровоза и еле слышный, все ускоряющийся перестук уходящего поезда.
Как я понял по огромному вороху коричневой массы за траншеей, здесь были торфоразработки. Пробираясь кустами, я прошел влево метров двести и оказался на тропинке, ведущей к двум бревнам, переброшенным через траншею. Дождавшись темноты, осторожно перебрался я на другую сторону. Вдали, где виднелись контуры леса, всходила луна, постепенно освещая все вокруг, Я пошел по тропинке. Она вывела меня на заросшую травой, заброшенную дорогу. Снова я повернул влево и продолжал идти по дороге. Вскоре под ногами почувствовалась сырая, вязкая земля. За поворотом показалась водная гладь.
— «Везет мне на болота, — с горечью подумал я. — Там, в Брянске, и тут…»
Сомнений не было: ноги начали вязнуть в тине. Я остановился и окинул взглядом все вокруг. Между водорослями и широкими листьями лилий с темными бугорками цветов в воде отражалась лунная дорога. Пейзаж как будто сошел со страниц «Майской ночи»: вот сейчас появится бедная панночка или хоровод девушек на том берегу, или выйдет из-за кустов Левко с бандурой. Вокруг стояла какая-то небывалая тишина… Словно застыло все.
Стало прохладно. Только теперь я вспомнил, что стеганка моя осталась на полу вагона. Хорошо, хоть сумка с котелком были при мне, и зажигалка — в кармане. Я повернулся и пошел в обратную сторону. Дорога вывела меня к однорядной улице из десятка домов. Здесь, наверное, жили железнодорожники с полустанка.
Холодная сырость, тянувшая с болота, сковывала движения. Дрожь охватывала все тело. Чтоб согреться, прилег у забора в буйно разросшихся лопухах. Хорошо, что у здешних жителей не было собак: подняли бы такой лай, что проснулась бы вся деревня.
