Бессонная ночь и блуждание по лесу сильно утомили меня, но я был рад, что так легко оторвался от отряда.
Жалко было только Нозика. А может, он уже доложил тому командиру, который устраивал засаду, о моей пропаже, и за мной уже снарядили погоню?
Свое беспокойство я легко рассеял. Вряд ли при такой безалаберщине они быстро обнаружат недостачу одного человека… Да и Нозик: что он — дурной? Если он доложит командиру — на него и свалят всю вину. Почему недоглядел за отставшим?
Скорее всего мое отсутствие обнаружит тот же Матюшкин. Наверняка — он. Первым делом спросит Нозика: где я?
Так размышлял я, не предполагая, что, отдалясь от одной дороги, я приду к другой. А она внезапно показалась из-за деревьев и уже преграждала мне путь. Машинально я поставил правую ногу на колею и в тот же миг похолодел от ужаса. Слева по ней приближались трое вооруженных людей.
— Сто-о-ой! — заорал передний, срывая с шеи автомат. — Бросай оружие!.. Руки вверх!..
Двое других тоже защелкали затворами карабинов. Я начал было уже снимать винтовку, но лицо переднего показалось мне знакомым. Наконец, я вспомнил, где его видел. Тот тоже признал меня и опустил автомат, продолжая смотреть на меня настороженно.
— Вы из отряда Балахонова! — сказал я громко, идя им навстречу. — Вы в Рудобелку вместе с нашими ходили!..
Трое двинулись с места, но передний продолжал смотреть на меня подозрительно, не выпуская из рук автомата.
— Ты куда это идешь? — спросил он меня в упор, когда мы сблизились.
— Отстал от своих, — оправдывался я. — Хотел сократить дорогу и заблудился в лесу.
— Заблудился? — недоверчиво, с насмешкой переспросил он. — Али не видно по солнцу, куда идешь?..
Я попробовал объяснить ему, что вырос в степи и в лесу ориентируюсь плохо. Этот аргумент, как видно, подействовал на старшего.
— Ладно. Идем с нами, — сказал он уже примирительно, перекидывая ремень автомата через голову. — Там, в штабе, разберутся.
Мы двинулись вчетвером по дороге, которая вывела нас к Козловичам. Уже в сумерках добрались до расположения отряда Балахонова. После коротких расспросов начальство решило оставить меня здесь до утра. Партизан с автоматом проводил меня в одну из землянок, той же конструкции, что и в нашем лагере, и принес мне в котелке гречневой каши. Я принялся было за еду, когда в землянку медленно спустился здоровенный парень в красноармейском обмундировании, с автоматом, висевшим на груди. Даже при свете коптилки лицо его мне показалось знакомым. Но когда он заговорил — все сомненья пропали. Передо мной стоял артиллерист Петя.
— Значит тоже с нами? — воскликнул он, не то сожалея, не то радуясь.
— Как видите… А вы, давно стали народным мстителем?
— Вторую неделю уже.
— А как же Вера?
При этом имени лицо Пети сделалось печальным. Он снял автомат, небрежно положил его на нары и уселся рядом со мною.
— Вера? — переспросил он, посмотрев на меня. — Вера осталась там, — выбросил он со вздохом, сокрушенно махнув рукой куда-то в сторону.
Он наклонился всем туловищем к коленям, закрыл лицо ладонями и долго сидел так неподвижно. Для него я был человеком, которому была известна хоть доля их счастья, и он не хотел скрывать от меня свое горе. Как бы очнувшись, он тяжело поднялся, взял снова оружие и, пошатываясь, пошел к выходу.
Я поставил котелок в сторону. Мне не хотелось есть. Я тоже думал о Вере. Не задавая вопросов, я догадывался как он попал сюда. Не по своей воле, конечно. В эту минуту мне вспомнилась где-то прочитанная фраза: «Они любили друг друга так долго и нежно…» Да, они сильно любят друг друга… Но тогда?.. Почему Вера отпустила его одного?.. Или времена Ромео и Джульетты, Тристана и Изольды канули в вечность, и современный человек уж не способен любить так самоотверженно, так горячо, когда разлука кажется сильнее смерти?
И тут же я вспомнил красивое, умиротворенное лицо женщины, её широко раскрытые голубые глаза, и я понял причину — почему они не пришли вместе… Я представил минуту их расставания. Откуда-то из нагромождений прошлого выплыли слова песни:
Так они, наверное, и расстались.
Вера тогда умоляла нас не говорить о войне, а война уже была на пороге, и никто не смог помешать ей войти в дом и грубо растоптать их счастье, а может быть, сделать еще более страшное. И будущее дитя может родиться уже сиротою, так и не увидев своего отца.
Я часто недоумевал потом: как это, в такой безысходности, когда тысячеголовая смерть витает повсюду — новая жизнь смело и уверенно, наперекор всему, появляется на свет Божий, как бы бросая вызов костлявой старухе с косою?..
А за дверью землянки опустилась уже непроглядная темень. Где-то, в дальнем шалаше, незнакомый гармонист тихо наигрывал «Раскинулось море широко…», и сам он или кто-то другой, так же вполголоса, выводил слова песни. Но при последнем куплете и певец и гармонист оживились. Певец даже перекрывал гармонь, когда запел первые строчки:
