Подобная автономия в Советской армии немыслима. Даже любимец Сталина маршал Жуков не мог бы принять самостоятельного решения по такому важному вопросу без приказа Верховного. А немецкие маршалы и генералы, несмотря на их некоторую автоматичность и скрупулезную субординацию, действовали на свой риск, по логике вещей.
Чем можно объяснить отсутствие смелой инициативы у советских маршалов и генералов? Излишним усердием к службе, строгим контролем или все тем же глубоко засевшим вековым страхом?
…Я перелистываю пожелтевшие от времени страницы дневника, переписанного из отдельных блокнотов и дополненных на свежую память, когда еще бушевала война и в Дабендорфе готовили программу Комитета Освобождения Народов России. Невольно в памяти всплывают слова поэта:
Какой это был важный, необычайный момент для судьбы нашей Родины!.. Как близки были Сталин и его опричники от суда народного и расплаты!.. Каким тупоумием следовало обладать, чтобы спасти большевизм. Ведь развитие человеческого общества пошло бы совершенно иным путем, без постоянной гонки вооружений, без астрономических затрат, которые в конце концов могут привести человечество только к гибели…
Наконец я закончил сортировку книг и инвентаризацию полковой библиотеки. Перед вечером писарь зондерфюрера Прилуцкий передал мне приказание перебраться на новое место. Я забрал свой ранец, несколько книг и спустился вниз. Отыскал дверь, к которой был приколот лист бумаги с красиво сделанной надписью: «Отдел пропаганды». В комнате бренчала гитара. Кто-то бархатным баритоном запел:
«И кто его знает, на что намекает?» — подхватили вразнобой несколько голосов.
Я открыл дверь. Песня оборвалась. Мой сотрудник по библиотеке Давыдкин познакомил меня со всеми. Гитарист поднялся с койки и широким жестом подал мне руку.
— Тарасов, — представился он, улыбаясь.
— Художник наш, — уточнил Давыдкин.
Я залюбовался этим статным парнем. Темно-русые волосы зачесаны назад; глаза — серые, мечтательные. Лицо пышет здоровьем. Могучая грудь. От всей его фигуры веет какой-то особенной русской удалью. С таких, наверное, и пишут художники сказочных богатырей.
— Новоселье справляем, — пояснил он, указывая на пустую бутылку на столе.
Тарасов снова уселся, провел рукою по струнам гитары. Подыскав нужный аккорд, он запел незнакомую мне песенку о штурмане Пигэ и красавице Кло. Её слушали внимательно все. Попов пытался даже записывать, но не поспевал и, отбросив карандаш, жадно слушал последний куплет:
Песня вызвала у Тарасова какие-то грустные воспоминания. Он отложил гитару в сторону и задумался.
— Давай, Сычев, читай нам свою поэму! Про Сталина и Петра Великого, — попросил Давыдкин.
— Да я только и написал утром несколько строк, — оправдывался черноволосый мужчина лет сорока. — Вот, если хотите:
Все захохотали.
— Здорово у тебя получилось!
— Ну Сычев!
— Давай «Руслана и Людмилу»!
— Так не я же её написал, — оправдывался тот.
— Знаем, не ты!.. Все равно: давай!
Сычев, наверное, любит Пушкина. У него красивый голос. Когда он начал читать, даже денщик Карлова, пришедший по делу, застыл у двери.
После стихов несколько минут сидели молча. Попов затянул было — «Косы Катя в кудри закрутила, подрубила юбку до колен».
Тарасов остановил его.
— Тебя не кормить, так и ты запоешь «Лили-Марлен», — сказал он назидательно Попову. — Немцы вон в Смоленске хотели устроить б…, так нашли всего одну кандидатку… Да и та — не русская…
Это верно, хотя и немцы и наши, особенно офицеры, встречаются с женщинами. Правда в большинстве таких сожительств материальный вопрос отходит на второй план. Конечно, направляясь в воскресенье к своей русской фрау, немец несет ей буханку хлеба или плитку шоколада, или оставляет ей денег, но все-таки это походит больше на любовь, чем на коммерческие сделки. Как правило, женщина имеет одного «друга», а не несколько хахалей.
