В Бобруйске перед войной стояло несколько крупных воинских частей. Многие женщины при поспешном отступлении не успели эвакуироваться. К тому же, многие прибыли сюда из Минска, из пограничных районов, из оккупированной части Польши и застряли здесь, часто оставив все вещи на старом месте.
На первых порах я удивился, как быстро все изменилось. Мыслимое ли дело представить себе советского человека в немецкой форме? Об этом «там» и подумать-то было страшно! А тут встречают нашего брата в семьях, просят заходить, хотя война еще неизвестно, как кончится. Некоторые офицеры официально поженились. Даже полковник Янецкий (эмигрант из Югославии) нашел себе подругу — довольно красивую, молодую женщину.
Рядовые тоже не отстают от командного состава. Особенно большим успехом у женщин пользуется наш пропагандист Николай Шишков. Он как-то ухитряется доставать увольнительную каждый вечер и возвращается в полк на рассвете.
Сегодня воскресенье. Мы с Тарасовым ходили в город. Оказывается, он давно меня знает. Это их рота действовала под Нижними Устерхами.
— Где она теперь, ваша рота? — спросил я.
— Не знаю… — Он пристально посмотрел на меня.
— Ты разве ничего не слышал?.. Целый взвод ушел к партизанам.
Некоторое время мы шагали молча.
— Капитан Гольфельд сказал: «Самое неприятное — то, что они убили двух своих братьев… двух немецких солдат».
Я хотел было расспросить Тарасова о подробностях, но в это время услышали топот ног позади нас. Оба обернулись. К нам бежала молодая женщина.
— Это сестра Зины, — предупредил меня Тарасов.
— Куда ты бежишь? — спросил он, когда женщина остановилась, запыхавшись.
Её миловидное личико раскраснелось от быстрого бега. Из-под платка выбивались почти белые кудри.
— Не бегу… Удираю… от облавы…
— Где?
— У кинотеатра…
Я задумался… Опять охота на людей. Когда же она кончится? Как бы в насмешку со стены здания напротив меня смотрела знакомая личность с усиками. Внизу огромные буквы: «Гитлер-освободитель». Вспомнилось письмо майора в столицу Райха. Я не слышал, о нем говорили мои спутники. Как сквозь сон до меня долетели слова женщины.
— Вы все-таки — предатели…
Она сказала это просто, без злобы или презрения, как будто речь шла о нашей профессии. Тарасову, видимо, не впервые приходилось слышать подобное. Он не обиделся, а просто сказал:
— Будет тебе, Катя!.. Я же вам уже объяснял: у нас не было другого выхода.
Мне хотелось заметить этому юному существу, что Ленин и его братия были в большей мере предателями действительно России, но я ничего не сказал. В эту минуту мне вспомнилось почему-то совсем недавнее. Года два тому назад я работал учителем в деревне, где до революции «амбары ломились от хлеба». Теперь амбары пустовали. Даже мыши покинули их. В колхозе нельзя было достать ни муки, ни зерна. Сами колхозники выменивали хлеб в городе на картофель и другие овощи.
Выполняя программу, на уроках я рассказывал детям о преимуществах общественных столовых, о том, какое внимание партия и правительство уделяют правильному питанию населения. А в это время сами мы с приятелем Аркадием Безносовым питались творогом с молочной фермы да картошкой, которую нам давала сердобольная хозяйка из своих скудных запасов.
В конце концов мы взбунтовались. И отправили письмо в районную газету. Ответ не замедлил прийти. В нем нас обвиняли и в отсутствии выдержки и во многих других грехах — вольных и невольных. Заканчивалось письмо из газеты фразой с двумя восклицательными знаками: «В Советском Союзе голодных нет!!»
Это была самая горькая безысходность. Хотелось кричать, плакать от отчаяния и несправедливости!.. Чтобы не терять выдержки, я поехал в Орск и купил на всю месячную зарплату печеного хлеба. Потом мы делали из него сухари и так питались.
Еще мне вспомнился период коллективизации.
После нашумевшей статьи товарища Сталина башкиры соседней с нашей деревни решили выписаться тогда из колхоза. Они написали заявление. Оставалось решить только один вопрос: кому первым поставить свою подпись? Они долго думали и нашли выход. Чтобы провести советскую власть, они расположили свои подписи по окружности: ни первого, ни последнего… Но власть их… перехитрила: забрали всех…
Мне хотелось обо всем этом рассказать Кате, но взглянув на её юное лицо, я понял, что это будет бесполезно. Только в начале войны, наверное, она сняла пионерский галстук или комсомольский значок. Её мнение о трудностях жизни, о вопиющем беззаконии, несомненно, совпадает с тем, что выразили нам с Аркашкой борзописцы районной газеты. Во имя торжества строящегося социализма нужно хоть сто лет не только безропотно переносить все невзгоды, притеснения и издевательства, но и прославлять партию и её «мудрого вождя».
Вечером, возвращаясь в казармы, я спросил своего приятеля — почему он не ушел тогда в партизаны?
Некоторое время он шел молча, как будто не слышал моего вопроса.
— Не в моем характере это, — сказал он наконец. — Не люблю удирать втихомолку. Когда надумаю — скажу… Может, не Карлову, а майору… Карлов — бешеный…
— Думаешь, отпустит тебя майор в партизаны?
